Как только августейшее семейство отбыло, гугеноты держали со своим вождем совет, решая, как поступить дальше. Многие хотели немедленно увезти адмирала из Парижа, но Генрих Наваррский, принц Конде и зять адмирала, Телиньи, понимали: это было бы тягчайшим оскорблением для короля. Карл ничего не знал о заговоре матери и сумел убедить гугенотское окружение в искренности своих добрых чувств. Колиньи согласился остаться в Париже. Затем доверчивый Телиньи предложил адмиралу переехать в Лувр, но это было категорически отвергнуто остальными не только из соображений безопасности, но и ввиду предостережения медика Паре: адмирала лучше было оставить в покое. Никто из сторонников Колиньи не знал, что в их среду пробрался шпион Екатерины, Антуан де Бушеванн. Он докладывал, что, несмотря на горячие призывы гугенотов вывезти Колиньи из Парижа, даже если бы им пришлось прокладывать путь мечом, адмирал решил остаться в городе. Королева, однако, понимала, что в любой момент сторонники адмирала могут изменить свое решение. Некоторые из вожаков гугентов — видам Шартрский и граф Габриэль Монтгомери (нечаянный убийца Генриха II) — уже решили переправиться через реку в предместье Сен-Жермен, откуда проще бежать в случае необходимости.
Анжуйский позже вспомнит, что в карете, по дороге в Лувр, его мать завела разговор на тему, больше всего ее волновавшую: о чем говорил адмирал с Карлом? Король, сидевший до этого в молчании, вспылил и рявкнул: Колиньи предупреждал, что на его роль короля постоянно претендуют мать и брат, пытаясь узурпировать ее. Имеются сведения, что Колиньи, несмотря на рану и плохое физическое состояние, собирался заняться подготовкой Нидерландского проекта и вопросами соблюдения Сен-Жерменского эдикта, о чем он и известил Карла. Что бы ни произошло в карете, король вернулся в Лувр в ярости, оставив Екатерину и Анжуйского в полной растерянности. В тот же день Карл разослал письма гонцам по всей Европе. В Англию, Ла Мотт-Фенелону, он писал: «Пожалуйста, известите королеву Англии, что я намерен довести дело до конца и вершить справедливый суд. Я также желаю сообщить вам: это злодеяние проистекает из вражды между домами Шатильонов и Гизов, и я прикажу им не вовлекать в свои распри моих подданных».
Для Екатерины и Анжуйского наступила беспокойная ночь. Герцог позже вспомнит, что «из-за какой-то чепухи, слетевшей с языка адмирала, в которую король, похоже, поверил… нас застали врасплох, и в тот момент мы не могли найти решения, оставив это до завтра». Зная, что при расследовании очень скоро всплывет имя Гизов, Екатерина прекрасно осознавала: если она прямо сейчас чего-нибудь не предпримет, то Гизы, спасая себя, разоблачат перед королем ее роль в этом деле. Колиньи не только выжил, но, как показал разговор в карете, обрел еще более сильное влияние на короля, чем прежде. Анжуйский вспоминает, как он пришел в покои матери на рассвете, и застал ее на ногах — она не ложилась. Отчаянно ища решения, они оба понимали настоятельную необходимость «покончить с адмиралом, чего бы это ни стоило. Ибо, раз уловки больше не годятся, придется действовать в открытую, а для этого необходимо посвятить короля в наши замыслы. Мы решили пойти к нему в кабинет после обеда…»
Днем в субботу, 23 августа, были допрошены двое слуг, арестованных в доме Вильмюра. Это привело к аресту Шайи, который привел Моревера в этот дом в ночь перед покушением. Нашли также человека, который держал наготове взнузданную лошадь — как выяснилось, с конюшни Гизов. Двое офицеров, отправившихся на поиски стрелка, проследили его путь вплоть до загородного поместья г-на де Шайи, но там все-таки потеряли его. Однако они удостоверились: убийцей был не кто иной, как Моревер, — уже ненавидимый гугенотами за предательскую расправу с де Муи. Сейчас же выяснилось, что он вдобавок оказался клиентом Гизов! Решив предупредить гнев короля, Анри де Гиз явился к Карлу в сопровождении своего дяди д'Омаля и попросил разрешения покинуть город. Король отвечал: «Можете отправляться хоть к дьяволу, коли хотите, — когда мне будет нужно, я сумею отыскать вас». Герцог для вида выехал через ворота Сент-Антуан, а затем тайком вернулся, укрывшись в отеле Гизов. Как вождь защитников католицизма он знал, что в Париже ему будет безопаснее, нежели где-то еще.
Лавки закрывались, население беспокоилось из-за вызывающего и угрожающего поведения гугенотов. Парижане не забыли голода во время осады 1567 года. Жара, свадебные торжества и скопление народа распаляли долго скрываемую неприязнь к иноверцам, и зрелище снующих по городу гугенотов, облаченных в черное, лишь подливало масла в огонь. Почему, спрашивали себя парижане, король окружает себя еретиками? Священники все смелее обличали в проповедях короля, осмеливались задевать они и Екатерину.
