Карл как раз спорил о чем-то с партнером в зале для игры в мяч, когда услышал о случившемся от двух капитанов-гугенотов, Армана де Пиля и Франсуа де Моньена, которых Колиньи немедленно послал к королю. В гневе отшвырнув ракетку, он выкрикнул: «Да оставят ли меня когда-нибудь в покое? Беда! Снова беда!» — и бросился к себе. Вскоре к нему явились его зять, Генрих Наваррский, Кон-де и другие предводители гугенотов с требованием выяснить, что произошло. Отправив к Колиньи Амбруаза Паре, знаменитого хирурга, пытавшегося в 1559 году спасти его отца, король сделал три важных заявления, выражая свою добрую волю. Он пообещал провести тщательное расследование преступления, объявив, что виновники, кем бы они ни были, будут преданы суду Он запретил жителям Парижа брать в руки оружие, а также велел очистить окрестности жилища адмирала от католиков, чтобы раненого окружали лишь его люди. Герцог де Гиз мудро решил покинуть Лувр и отправиться в особняк, принадлежавший его семейству, пока король был занят изданием указов.
В комнате Колиньи царил настоящий хаос. По свидетельству надежных очевидцев, Паре прибыл достаточно быстро и начал обрабатывать раны адмирала. Он трижды пытался отрезать болтающийся палец, причиняя больному мучения, «ибо его ножницы были недостаточно остры», и, когда ему это удалось, взялся за рану на руке. Произведя два глубоких разреза, он извлек пулю достаточно легко, избавив пациента от мучительного зондирования. Вокруг ложа Колиньи собрались его люди, ахая и обливаясь слезами. Их вождь, оправдывая заслуженную славу героя, не только не издал ни стона, но даже находил слова утешения для своих сподвижников. По мере того, как слухи о покушении на адмирала разлетались по Парижу, к его дому отовсюду стекались встревоженные, разъяренные гугеноты, и вскоре стало затруднительно даже входить и выходить из отеля Бетизи.
В тот же день после полудня король нанес визит выздоравливающему Колиньи. Королева-мать и герцог Анжуйский сопровождали его, решив не оставаться в тени, с ними были также Генрих Наваррский, Конде, Рец, Таванн и Невер. Все они, кроме короля, Конде и Генриха Наваррско-го, выслушали немало угроз от сердитой толпы и на улице, и внутри особняка. Войдя в спальню адмирала и склонившись над постелью жертвы, король поклялся отомстить за это возмутительное преступление: «Отец мой! Черт побери! Ваша рана причиняет боль и мне. Не нужно мне и спасения души, если не отомщу за это преступление!» Его гневу, клятвам и слезам усердно вторили королева-мать и братец Анжуйский, с героическим лицемерием пытаясь превзойти короля в выражении решимости найти заказчиков преступления и предать их суду. Горячность Карла вряд ли внушала оптимизм его брату и матери, а их «гнев» вряд ли мог обмануть гугенотов, окруживших постель адмирала, не говоря уж о пострадавшем.
Король приказал немедленно начать расследование преступления, для чего были привлечены первый президент парламента де Ту и советник Кавейнь, друг адмирала. Колиньи упросил короля подойти поближе, желая поговорить с ним наедине, и Карл дал знак Екатерине и брату отойти. Герцог Анжуйский вспоминает: «Мы, соответственно, отошли от кровати и стояли посреди опочивальни, пока длилось это личное совещание, породившее у нас глубокие подозрения и беспокойство. Более того, нас окружало не менее двухсот <…> сторонников адмирала… Лица у всех были печальны, их жесты и мимика выказывали крайнее уныние. Одни перешептывались, другие просто проходили мимо нас, пренебрегая знаками внимания и почтения, положенными нам по этикету, словно подозревали в нас причину ранения адмирала… Королева, моя мать, потом говаривала, что никогда дотоле не находилась в столь критическом положении».
Екатерина, боясь, как бы Колиньи не сообщил королю чего-либо, бросавшего тень на нее или герцога Анжуйского, ловко вклинилась в разговор: мол, адмирал устал и король лишь утомляет его. Карл неохотно оторвался от беседы и предложил доставить адмирала в Лувр для большей безопасности. Колиньи отвечал, что и здесь чувствует себя безопасно под защитой короля. Екатерина и Карл взглянули на покрытую запекшейся кровью пулю, извлеченную из руки адмирала, при этом королева-мать, говорят, объявила: «Как я рада, что ее извлекли, ибо, когда был ранен месье де Гиз, врачи утверждали: если бы пулю нашли, то и его жизнь была бы спасена». Эти слова не назовешь дипломатичными: в тексте какой-нибудь драмы проводить параллель между двумя покушениями было бы весьма поэтично, но в реальности упоминание о Франсуа де Гизе в данном месте и в данный момент могло вызвать взрыв негодования.
