Вскоре нападения на гугенотов начались и в провинции, несмотря на разосланный с гонцами еще 24 августа указ короля. Там события Варфоломеевской ночи трактовались как инцидент личной вражды между домами Шатильонов и Гизов, а местным властям предписывалось держать ситуацию под контролем и не допускать вспышек насилия. Однако никто не верил этому объяснению, и тогда Карл издал новую декларацию, где говорилось: гугеноты измышляли напасть на короля, но их планы были раскрыты и предупреждены. Согласно этим документам, необходимо было строго контролировать соблюдение спокойствия и порядка, но в указаниях, поступавших от короля и его советников, не было ни четкости, ни конкретных предложений, и понять их было затруднительно.
Непонимание подкреплялось смятением. Во многих регионах попытки предотвратить побоище запоздали, ибо пламя ненависти давно тлело в стране, и не один провинциальный город последовал примеру столицы, учинив кровавые оргии. В октябре 1572 года беспорядки достигли и юга Франции, где последние волны насилия, порожденные Варфоломеевской ночью наконец угасли.
Коекому из высокопоставленных гугенотов чутье подсказало не оставаться в Париже, а переправиться через реку в предместье Сен-Жермен. Среди них были видам Шартрский, граф Монтгомери и барон де Пардайян, отец человека, угрожавшего Екатерине во время торжественного ужина накануне. Они услышали звуки схватки близ Лувра и вначале решили, что это просто уличные беспорядки. Когда же сеньоры-протестанты увидели, как стреляют в их товарищей, которым удалось выбраться из дворца, и теперь было необходимо переправиться через реку, то сразу поняли, в чем дело, и поспешно бежали подальше от города. Около пяти часов утра Гиз и Ангулем бросились за ними в погоню, но перепутали ключи от ворот Бюсси, благодаря чему оставшиеся в живых протестантские вожди получили фору. Проскакав шесть или семь миль, преследователи отказались от погони. Лишь горстка гугенотов сумела спастись, но каждый затаил в своей душе искру, способную разжечь пламя новой гражданской войны.
1572-1574
В то время как на улицах Парижа продолжались убийства, королевская семья оставалась в Лувре, обеспокоенная и перепуганная. Почти три дня они и носа не высовывали, опасаясь нападений. Порой волнения на улицах стихали, но затем начинались новые вспышки насилия. Если бы кто-то вздумал напасть на Лувр, то тот стал бы легкой добычей — средневековая крепость, наполовину переделанная во дворец в стиле барокко, не смогла бы эффективно обороняться. Потрясенные охотой за людьми, развернувшейся в самом дворце и сценами, увиденными из окон, члены королевской семьи оказались странным образом отгорожены от этой кровавой бани. Екатерине много раз приходилось прилагать неимоверные усилия, лавируя в лабиринте политических хитросплетений, но никогда ее воля не была так подавлена, а способность действовать почти парализована, как в эти катастрофические дни.
Надругательство над телом Колиньи, первой и самой главной жертвы ночи святого Варфоломея, красноречиво свидетельствовало о том, какая фанатичная ненависть овладела городом. Труп был кастрирован, тело таскали по улицам, отрезая от него куски и разбрасывая в толпе, потом бросили в Сену. То, что осталось от трупа, выловили из воды и повесили за ноги на виселице в Монфоконе, где когда-то, во время последней гражданской войны, висело его чучело. Согласно свидетельству Агриппы д'Обинье и Брантома, отрубленную голову преподнесли Екатерине, которая забальзамировала ее и отправила в Рим, в дар папе[54]. Лишь спустя несколько дней после окончания резни — и только лишь под покровом темноты — Франсуа де Монмо-ранси послал людей снять останки своего дяди и увез их в Шантильи для христианского погребения.
