«Он был ранен шпагой в локоть, плечо разрублено алебардой, его преследовали четверо лучников, ворвавшихся за ним в комнату. Чтобы спастись, он бросился на мою постель и вцепился в меня, я же скатилась в щель за кроватью, и он свалился тоже, тесно прижавшись ко мне. Я не знала, ни кто был этот человек, ни чего он хотел от меня, не понимала, его или меня преследуют лучники. Мы оба кричали от страха, равно испуганные. Но наконец, слава Всевышнему, появился г-н де Нансе, капитан гвардейцев. Увидев меня в таком положении, он, хотя и выразил сочувствие, разразился смехом и <…> подарил мне жизнь несчастного, который вцепился в меня. Я велела уложить его в моем будуаре, перевязать ему раны, там он и оставался, пока не поправился. Пока я меняла рубашку, залитую кровью, де Нансе рассказал, что происходит, и уверил меня, что король, мой муж, в покоях у короля, моего брата, и что ему не причинят вреда. Закутав меня в ночной халат, он повел меня к сестре, мадам Лотарингской, куда я дошла ни жива, ни мертва. Стоило мне войти в приемную, дверь которой была распахнута, кавалер по имени Бурс, убегая от гнавшихся за ним лучников, был зарублен алебардой буквально в трех футах от меня. Теряя сознание, я упала на руки де Нансе и <…> как только пришла в себя, вбежала в комнатку, где спала моя сестра».
По свидетельству Марго, затем она вступилась за двоих людей из свиты мужа — камердинера Жана д'Арманьяка и Жана де Миоссана, первого кавалера при Генрихе Наваррском. Они молили ее спасти их. Марго, в свою очередь, упала на колени перед королем и королевой-матерью, и те неохотно согласились сохранить жизнь этим двоим.
На рассвете праздничного дня святого Варфоломея почти все вожди гугенотов, за небольшим исключением, были убиты — в Лувре или его окрестностях, и адмирал — одним из первых. Цвет французского протестантства, многие опытные воины — включая Пардайяна, Пиля и других, снискавших славу на поле боя — были уничтожены, равно как и знатнейшие дворяне, такие, как Ларошфуко, убитый в собственной постели братом королевского шута Шико. К тем несчастным, кто ночевал в переполненных постоялых дворах или прямо на улицах, тоже не проявили жалости. Легко распознаваемые по черно-белой одежде, протестанты, прибывшие в Париж (а некоторые взяли с собой жен и детей, чтобы полюбовались на королевскую свадьбу), стали жертвой бойни, где уцелели лишь немногие. Разумеется, их имена не были внесены в список подлежащих уничтожению, но в угаре резни никто уже не смотрел еретик перед ним или невинная жертва. Для оголтелых убийц, будь то городская стража, солдаты или просто преисполненные ненависти парижане, они все были исчадиями дьявола — мужчины, женщины, дети, старики. Беременным женщинам вспарывали животы и вырезали матки. Корзины, полные мертвых или умирающих младенцев, сбрасывали в Сену. Большинство жертв раздевали догола, стремясь поживиться одеждой. Почти всем перерезали горло, мужчин увечили и потрошили.
Сейчас оторопь берет, когда понимаешь, что испанский посол Суньига ликовал, составляя донесение своему господину, Филиппу II: «Поверьте, их всех истребляют, раздевают догола, таскают по улицам, грабят дома и не щадят даже детей. Восславим же Господа, вразумившего наконец французских принцев взяться за угодное Ему дело! Да вдохновит Он их сердца продолжать в том же духе!»
Большинство из отправленных в это время дипломатических рапортов содержали противоречивую и даже ложную информацию, отражая хаос, царивший вокруг. Бойня разрасталась, превращаясь в настоящий кошмар — в крови, в дыму было так удобно сводить старые счеты! Впоследствии выяснилось, что многих парижан — честных католиков — постигла та же участь, что и протестантов. Этой ночью могли быть смыты кровью денежные долги, ибо и кредиторы, и должники гибли, как скот под ножом мясника. Стало возможным ограбить соседа, убить давнего неприятеля, а то и избавиться от надоевшей жены, не рискуя быть изобличенным, посреди всеобщего безумия и кровавой вакханалии. Горели библиотеки; а монахи и священники неутомимо подстегивали кровопролитие. Прошел слух, будто сам Всемогущий послал парижанам специальный знак одобрения: якобы зацвел высохший куст боярышника возле статуи Пресвятой Девы на кладбище Невинно убиенных.
Разрешенная властями «экзекуция» стала утихать к пяти часам утра наступившего воскресенья. Было 24 августа. Чтобы оценить усердие избранных ими исполнителей, королю и королеве-матери было достаточно выглянуть во двор своего дворца, заваленный грудами изуродованных трупов. Около полудня Карл, раздавленный известиями о разнузданной бойне на улицах столицы, отдал приказ немедленно прекратить убийства. Приказ остался невыполненным, антигугенотский террор свирепствовал еще три дня. Большинство порядочных горожан сидели по домам, подальше от насилия, запершись на засовы и закрыв наглухо ставни. Улицы Парижа в те кровавые августовские дни 1572 года оказались во власти распоясавшейся черни и подонков.
