Екатерина Великая полностью

Екатерина получила сообщение об убийстве Ивана VI в Риге, откуда написала Никите Панину:

«С большим удивлением прочитала ваш отчет о чудесах, имевших место в Шлиссельбурге: Божеская защита велика и неисчерпаема! Мне нечего добавить к вашим великолепным инструкциям, кроме того, что теперь допрос виновных должен проводиться не публично, но и не скрытно (дело не может остаться тайным, поскольку более двухсот человек принимали в нем участие)»^{354}.

Она приказала, чтобы «безымянного узника» тихо похоронили в Шлиссельбурге, а расследование всего дела поручили генералу Веймарну, которого охарактеризовала так: «умный человек и не пойдет дальше, чем ему приказали»^{355}. Через два дня, после того, как императрица прочитала копию первого допроса Мировича, она снова написала Панину. Она не могла поверить, что Мирович не имел сообщников, и порекомендовала допросить брата утонувшего Ушакова: может быть, он что-нибудь знает. Екатерина решила также, что вернется в Петербург раньше, чем планировалось первоначально, чтобы пресечь все спекуляции по поводу серьезности заговора. Она надеялась, что «всему этому безумному делу скоро придет конец»^{356}.

Еще когда Екатерина была в Риге, с ней познакомилась другая великая личность XVIII века — Джованни Джакомо Казанова. Он увидел ее, когда она руководила во время игры в фаро, дабы быть уверенной, что объекты, которых она вела, победили. Казанова назвал Екатерину «не совершенной красавицей»^{357} — но тем не менее отметил ее привлекательную наружность. Позже он посетил Санкт-Петербург, где получил удовольствие иметь один-два приятных разговора с императрицей. Однако, похоже, он не произвел на нее сильного впечатления.

День 13 июля она провела в Митаве — единственный раз после приезда в Россию выехав за пределы своей империи. Через пять дней она написала Ивану Неплюеву и князю Вяземскому — поблагодарила их за участие в расследовании Шлиссельбургского дела, но советовала не арестовывать родных Мировича, если нет доказательств их участия в заговоре^{358}. Она не хочет, подчеркнула она, чтобы пострадали невиновные. 17 августа был опубликован манифест с официальной версией смерти Ивана. Он включал утверждение, что Иван был душевнобольным, и сообщал, что Мировича допросит особый суд из сорока восьми сановников, собранных из Сената, Синода, глав всех Коллегий и дворян трех наивысших рангов. Этот суд был уполномочен рассмотреть данные Веймарна и вынести приговор, который затем должна будет подтвердить императрица. О тайной инструкции убить Ивана даже не упоминалось — хотя о ней было широко известно, как явствовало из рассказа о событиях графа Бэкингема в «весьма секретном» отчете графу Сэндвичу^{359}.

Два гвардейца, которые проводили акцию, были награждены продвижением по службе и получили по семь тысяч рублей — и за действия, и за молчание. Шестнадцать солдат, служивших под их началом, тоже дали клятву о вечном сохранении тайны и тоже были награждены (меньшими суммами). На корреспондента Екатерины в Париже, мадам Жоффреи, манифест, когда достиг Франции, не произвел впечатления, и Екатерина возмущенно защищала его перед ней:

«Вы любите правду, вы хотите, чтобы люди говорили ее вам, как вы сами это делаете, поэтому я вынуждена сказать: вы восприняли этот манифест как дальтоник. Этот документ был написан не для иностранных правительств, а дабы информировать Русскую империю, что Иван мертв. Поскольку необходимо было сообщить, как он умер, и существовало более сотни свидетелей его смерти и нападения изменника, требовался очень точный отчет. Не сделать этого означало бы потворствовать гнусным слухам, распространяемым министрами двора, которые завидуют мне и не любят меня. Это деликатное дело, и я решила, что сказать правду — единственный путь. Печатня Сената перевела манифест на несколько иностранных языков: этот шаг предотвратит появление менее точных переводов»^{360}.