Екатерина покинула Москву 7 февраля 1767 года. Панин и великий князь отправились на несколько дней раньше. Она поручила Панину проследить, чтобы все дворцы, где она собиралась останавливаться по пути, перед ее прибытием были проветрены, так как боялась, что иначе будет страдать головными болями. Перед отъездом она отправила распоряжение сенатору Ивану Глебову, который оставался поддерживать закон и порядок в Санкт-Петербурге, чтобы он обращал особое внимание на пресечение активности воров и грабителей в городе и на прилегающих дорогах, напоминал хозяевам домов о необходимости запирать ворота на ночь и пользоваться сторожами и собаками, а также заботился о том, чтобы ночные патрули действительно занимались патрулированием, а не проводили ночь в трактире или других несообразных местах{399}.
Как всегда, Екатерина сравнивала Москву с Санкт-Петербургом и однозначно отдавала предпочтение последнему. Она считала Москву, хаотично разраставшийся древний город, чья долгая история отразилась в смеси архитектурных стилей, непривлекательной по сравнению с любимым Петербургом, который можно было лепить по своему желанию, где все было упорядочено и распланировано, по крайней мере внешне. Особенно она не любила скученность московского населения, называя город «фальшивым Исфаганом»{400}, подразумевая азиатское влияние, возникшее в результате вторжения монгольских орд в XIII веке.
Екатерина покинула Москву к концу апреля и отправилась в путешествие вниз по Волге, добравшись сначала по суше до Твери в сопровождении почти двух тысяч человек, включая членов дипломатического корпуса. В Твери путешественники сменили свои кареты и коляски на суда, и 2 мая флотилия из одиннадцати галер тронулась вниз по течению. Галера императрицы, которую она превратила в «настоящий дом»{401}, вмещала не только ее самоё с личными слугами, но также Григория Орлова и его брата Владимира, Захара и Ивана Чернышевых (друзья юности Екатерины, которые теперь занимали влиятельные посты в ее правительстве) и нескольких других придворных и чиновников. Огромная галера величаво плыла вниз по Волге со множеством остановок на маршруте. Люди приветствовали императрицу с берега; ей играли серенады на французских рожках, трубах, металлических барабанах; пели хоры крестьян; все мешалось в спонтанно возникающих и организованных мероприятиях. Временами путешествие приостанавливалось из-за погоды. 8 мая Екатерина сообщила Панину, что весь предыдущий день они простояли на якоре из-за очень сильного и холодного встречного ветра. Она сразу же раздражалась, если не получала вестей из Москвы и Санкт-Петербурга, когда курьер вдруг задерживался или не угадывал, где искать ее в очередной день.
К 10 мая она достигла исторического города Ярославля, откуда написала Панину:
Императрица отметила в письме Михаилу Воронцову{403}, что у женщин в Ярославле милые лица, но своими размерами и нарядами они похожи на
26 мая Екатерина наконец прибыла в Казань, где ее приветствовали еще пышнее, чем в Костроме. Для местного крестьянства императрица была самой близкой к Богу особой, ближе они не знали. Некоторые попытались даже нести перед Екатериной свечи, будто она икона — пока их бесцеремонно не разогнали. Хотя Екатерина желала, чтобы подданные обожали ее и были ей благодарны, она не любила такого «перебора» и написала Панину, что всё в этом случае «становится абсолютно искусственным»{406}.
