Екатерина Великая полностью

«Результаты этой несчастной связи мистера Панина таковы, что благодаря его халатности и легкомыслию все дела или встали, или двигаются слишком медленно даже для России. Он начал терять уважение людей, которые не в состоянии извинить нескрываемую мальчишескую страсть в мужчине его возраста, положения и опыта. К тому же его враги не преминули ухватиться за эту возможность, чтобы заявить о неблагопристойности и дурном примере такой слабости в министре Ее величества и воспитателе наследника ее империи»^{391}.

6 апреля, за пару недель до своего тридцатисемилетия, Екатерина написала мадам Жоффрен, что ее огромная работа над законами и ее гобелен продвигаются с одинаковой скоростью: работа над законами занимает два часа по утрам, а гобеленом она занимается, когда ей читают в послеобеденное время. Она также сообщила своему корреспонденту, что прочла Григорию Орлову кусочек письма, в котором мадам Жоффрен говорила, как много императрица работает. Реакция Григория порадовала Екатерину и подтвердила, что он не удостаивал свою коронованную любовницу даже легкой лести. «Он, сделавший своей профессией лень, несмотря на то, что умен и талантлив от природы, воскликнул: «Это правда». Это было первой похвалой, какую я услышала из его уст, и я обязана этим вам, мадам»^{392}.

Этим летом Екатерина написала из Царского Села своей подруге, мадам Бьельке, что ей нравится играть по вечерам в жмурки — с Павлом или без него; как мало у нее времени на докторов, особенно если они принимают себя слишком всерьез (один из ее придворных хирургов часто повторял, послушав, как она рассуждает о предмете: «Так никто не подаст доктору стакан воды»^{393}); что при европейских дворах недавно ходили слухи, будто ее отравили, в то время как она вполне здорова и чувствует себя отлично с тех пор, как стала императрицей; что ей никогда не было легко проводить время с женщинами, поскольку ей не позволяли свободно разговаривать с представительницами ее пола, когда она была великой княгиней.

«Признаюсь, что в мире не больше двух женщин, с которыми я могу говорить на протяжении получаса. С пятнадцати до тридцати трех лет возле меня не было женщин для бесед, я могла позволить себе иметь рядом только горничных. Если я хотела поболтать, то шла в другие покои, где находились только мужчины. Это настолько вошло в привычку и даже стало нравиться, что я могу легко разговаривать только с ними»^{394}.

Екатерина также подтвердила мадам Бьельке, что поедет зимой в Москву и останется там на год.

В письме мадам Жоффрен от 21 октября 1766 года Екатерина рассказала о «приобретении»^{395} скульптора Этьена Мориса Фальконе, рекомендованного Дидро для создания статуи Петра Великого. Фальконе написал в «Энциклопедию» статью о скульптуре, а предыдущие девять лет работал на фабрике Севрского фарфора, создавая небольшие классические фигурки, которые можно было воспроизвести в фарфоре. Но при этом он горел идеей попробовать себя в монументальной скульптуре, поэтому взялся за двадцать пять тысяч ливров в год в течение восьми лет поставить памятник Петру Великому — дешевле, чем другие скульпторы, которых рекомендовал посол Екатерины в Париже князь Голицын. По прибытии в Петербург Фальконе получил под мастерскую и студию старый тронный зал императрицы Елизаветы, а также кухню в старом деревянном Зимнем дворце, который Екатерина уже сносила. Рядом, на том месте, где находился театр Елизаветы, для него возвели жилые апартаменты.

В начале декабря сэр Джордж Макартни доложил о работе Екатерины над законами — в таких пылких выражениях, что его донесение явно было рассчитано на перехват и передачу императрице: