Когда-то стены в нем побелили, но сейчас краска пообтерлась и местами проглядывала кирпичная кладка. Через окошко под самым потолком падал косой луч света. Всю заднюю стену занимали шкафчики. Посреди чулана стоял узкий деревянный стол. Скамьи были отодвинуты к боковой стене.
— Здесь хоть прохладно, — сказал Фрэнки.
Майк сел на скамью, опираясь спиной о стену.
Фрэнки уселся рядом.
— Прости, что я его укусил.
Майк взлохматил брату волосы.
— Да я не сержусь.
Фрэнки рассматривал шкафчики, запертые на висячие замки:
— Как ты думаешь, что там?
— Наверное, все, что она отняла у мальчишек, — ответил Майк.
— Например, губные гармоники, которые нам бабушка подарила?
— Например, гармоники.
Пенниуэзер конфисковала гармоники в первый же день. Сказала, если у каждого мальчика в приюте будет по гармонике, она умом тронется от шума. Сунула гармоники в коробку, и больше братья их не видели.
Фрэнки лег на скамью и уставился в потолок, заложив руки за голову.
— Расскажи еще раз историю.
Незачем было спрашивать какую. Фрэнки всегда просил только одну историю.
— Твоя очередь рассказывать. — Майк знал, что Фрэнки все равно станет перебивать и почти все расскажет сам.
— Ладно, — согласился Фрэнки. — Наши мама и папа жили в городе, где был лесопильный завод.
— В Аллентауне, — подсказал Майк.
— Сейчас я рассказываю, не мешай, — сказал Фрэнки. — В Аллентауне. Когда я был еще совсем грудной младенец, на заводе случилась авария, и папа погиб. Мама привезла нас к бабушке, потому что у нас денег не было и хозяева хотели выгнать нас на улицу.
— Домохозяева, — поправил Майк.
— Ага. И вот мама нашла работу в закусочной, и мы жили все вместе у бабушки, и там было очень тесно.
— А где это было? — спросил Майк.
— Филли. Мальчишки так называют Филадельфию, сокращенно.
Майк кивнул, вспоминая крохотную бабушкину квартирку на третьем этаже с написанным от руки плакатиком в окошке: «Уроки игры на фортепиано». Пианино стояло в гостиной, и, пока бабушка вела урок, Майку было велено сидеть в спальне и развлекать Фрэнки. В теплую погоду, если Фрэнки засыпал, Майк устраивался на крыльце и играл на губной гармонике. Он уже тогда мог повторить любую песню, которую слышал по радио.
— А мама нам пела, — сказал Фрэнки.
— Каждый вечер. «Ты свети, звезда моя», «Спи, моя радость, усни»…
— А потом она заболела чахноткой.
— Чахоткой, — поправил Майк.
— Угу. Все время кашляла и худела, а потом пошла в больницу, но даже доктор не смог ее вылечить. Было грустно, только я этого не помню, потому что мне два года всего было, а тебе шесть, поэтому ты помнишь.
— Я помню, — прошептал Майк.
Бабушка занималась с Мэрибет Фланаган из квартиры напротив. Когда Мэрибет доиграла песню «Прекрасная Америка», бабушка покачала головой и сказала: «Мэрибет, я прыгала бы от радости, если бы ты как следует разучила эту песню и вложила в нее чуточку души. Поупражняйся эту неделю, потом приходи и порадуй меня».
Тут как раз мама вернулась с работы. Она вошла в комнату, посмотрела на бабушку, на Мэрибет Фланаган, на Майка и упала без чувств. Когда она очнулась, бабушка побежала звать соседей на помощь. Маму отвезли в больницу, а миссис Фланаган пришла посидеть с Майком и Фрэнки. Вернулась только бабушка.
Майк целыми днями стоял у окна и ждал маму. Бабушка ласково уводила его прочь, а он все равно возвращался на то же место, как почтовый голубь летит в свою голубятню. Казалось, не было ни минут, ни часов, только бесконечно долгий день, полный ожидания. День этот продолжался две недели, а потом бабушка сказала ему, что у мамы не хватило сил жить в этом мире.
А какой еще бывает мир? И где он?
Потом бабушка старалась занять его игрушками и книгами, но ничего не помогало, пока она не усадила его рядом с собой за пианино. Бабушка вела уроки, а Майк смотрел, как бегают по клавишам пальцы других детей, и слушал щелчки метронома.
Однажды в промежутке между уроками бабушка оставила его одного на скамеечке за пианино. Майк потянулся к клавиатуре, положил пальцы на клавиши, как делали ученики, и надавил. Но вместо гармоничного аккорда раздался резкий, мучительный звук, словно вся его печаль передалась клавишам и черная тоска отразилась в их звучании. Он расставил пальцы пошире и стал бить по клавишам, еще раз и еще, так что вся комната наполнилась его горем.
Бабушка вернулась в комнату, увидела его искаженное лицо, руки, отчаянно колотящие по клавишам, и упала в кресло, сама заливаясь слезами.
Вечером она начала учить его по-настоящему. Каждый раз, когда он разучивал новую мелодию, казалось, что в ней отражаются его боль, и злость, и любовь. Бабушка сказала, что Бог дал ему талант к музыке. Майк втайне думал, что это мама послала ему подарок, чтобы слышать его игру из того, другого мира. Иногда он даже воображал, что мама ему подпевает.
— Майк! Ты слушаешь?
Фрэнки сел на скамью в чулане и потряс брата за руку.
— Ага, слушаю.
— Бабушка нас любила и заботилась о нас.
— Да, — сказал Майк. — У нас почти ничего не было, но она у нас была всегда.
