— Какая мерзость! В этом есть явное проявление тьмы, играющей на пороках чад Святой Матери. Такие существа заслуживают только осуждения.
Глезыр засмеялся и отпил еще вина, его глаза хитро сверкнули:
— А представь, если бы они выглядели как крысолюдки! Вот был бы номер, если бы нас на скалы крысолюдки утащили! Хе-хе!
Элиара, которая с самого начала молча ходила по комнате взад-вперед, резко обернулась к ним, сверкая глазами:
— Вам бы лишь морские байки рассказывать и смеяться, когда дело серьезное! А гоблины эти нас обманут, вот увидите! Они нас заманивают на верную гибель, чтобы разделаться с нами.
Драгомир внимательно посмотрел на неё, заметив резкий тон и непривычное беспокойство в её глазах:
— Ты стала какая-то странная последнее время, Элиара. Постоянно тревожишься, куда-то уходит твой спокойный ум. Может, что-то не так? Что тебя так тревожит?
Элиара на мгновение замерла, поняв, что почти проговорилась, но тут же одёрнула себя, её голос стал холодным:
— Я просто не хочу, чтобы мы все угодили в ловушку из-за вашего наивного доверия к этим дикарям. Безумец тот, кто полагается на дружбу с племенем, едва способным связать два слова.
Лаврентий молча смотрел на неё, будто видел насквозь, а потом медленно кивнул, делая в уме выводы. Он убеждался, что в поведении Элиары появилось нечто новое, что она явно скрывает. Но пока он не знал, что именно — только ощущение опасности, исходившее от её скрытности.
Крысолюд заметил напряжение в воздухе и снова фыркнул, отворачиваясь от этой сцены:
— Вот спорим, она что-то недоговаривает, а потом это обернётся для нас боком, — пробормотал он себе под нос, делая вид, что не обращает внимания на испепеляющий взгляд чародейки.
Элиара, вспыхнув от гнева, развернулась и вышла в ночную тьму, оставив Лаврентия, Глезыра и Драгомира размышлять о её странностях и о тревожных знаках, которые висели над аванпостом, как предвестие надвигающейся грозы.
На следующий день в лагере царила привычная суета, хотя напряжение перед предстоящими событиями не покидало никого. Гругг, размахивая половником, готовил всем еду и параллельно рассказывал свою историю так, словно она была байкой из старых времен:
— Ну, значит, вот как было дело. Наш клан Танцующего Крокодила и клан Бледной Ночи воевали за один маленький остров, который был посреди наших земель. Думали, пустой, а потом как нашли там жилы серебра — и понеслось! Умудрились даже разделить его пополам, но недолго радовались… Ни мы, ни они не отказались от претензий. И так воевали, что даже те, кто там жил, подняли свой клан — Серебряной Стопы. Ну, а потом капитан Мог решил, что не стоит лишаться воинов из-за какого-то клочка земли. Вот я и ушел в поисках нового места, где можно было бы стать сильнее, а не воевать за камни.
Лаврентий, который помогал разносить утренний паек, с удивлением заметил:
— Ты стал очень хорошо говорить на агоранском, Гругг. Почти без акцента.
Гругг, скромно улыбнувшись, пожал плечами:
— Когда не умел, говорили, что дурак, а теперь говорят, что слишком умный. Ну, я просто учусь слушать. А еще вы болтаете без умолку, приходится запоминать.
Самсон, сидя неподалеку и обдумывая предстоящий поход на белоголовых, вздохнул, строя планы на завтрашний день с тяжестью в сердце:
— Если мы переживем этот поход да еще и сможем разобраться с серой пирамидой, то нужно будет возвращаться на материк за новыми припасами и людьми. Мачту мы почти починили, и скоро можно будет поднимать паруса. — Он замолк, прислушиваясь к мысли, которая, казалось, тревожила его больше всего. — Правда, кто-то должен будет остаться здесь. Я не могу допустить, чтобы Самсония за это время пришла в запустение или была захвачена. А вернемся мы не раньше, чем через пару месяцев.
Его слова повисли в воздухе, и каждый из собравшихся начал думать о том, что их ждет. Первой заговорила Галвина. Она подняла взгляд, и в ее глазах промелькнула тень былых сожалений:
— Я готова остаться. На корабле-то от меня пользы мало, кроме как держать меч наготове. А на материке… там уже нет для меня места. Семья отреклась от меня после того, как восстание потерпело неудачу. Пусть лучше я буду полезной здесь, чем лишней там.
Лаврентий вздохнул, словно глубоко раздумывая, что сказать, но затем с горечью кивнул:
— На материке меня везде преследует память о Мирланде, и даже годы не могут затушить эту боль. Только здесь я чувствую, что могу отвлечься от мрачных воспоминаний, забыть, что когда-то был неудачлив в любви и счастье. Я тоже готов остаться. Здесь, может быть, и найдется смысл моей службы Святой Матери.
Торрик, который наблюдал за разговором, почёсывая бороду и прикидывая в уме возможные пути назад, в Эбонскую Олигархию, наконец подал голос:
— Я-то думал, что, может, передам весточку своим, что нашел новый дом. Думал, в следующий раз, когда попаду в Олигархию, похвалюсь новыми землями. Но сейчас подумал — а зачем торопиться? Годик-другой и потом наведаюсь. А пока останусь с вами. Лаврентию пригодится компания. Да и Галвине веселее будет, а то здесь все слишком тихие.