– Не знаю, смогу ли я заниматься этим целый год, – говорю я. – И ради чего? Чтобы делать то, что делаешь ты? Стать оплачиваемым стажером? Без обид, но ты подрабатываешь по выходным в такси, чтобы свести концы с концами. Зарплата, наверное, отстойная.
Мы практически шепчемся, хотя кабинки, диваны и столы опенспейса не менее чем в пятнадцати футах от нас.
– Она и правда отстойная, – шепчет он. – Но мне здесь нравится. Это то, чем я хочу заниматься.
– Все мои друзья пошли в колледж, – шепчу я в ответ. – Они делают домашки, живут в общежитиях и ходят на художественные выставки.
– Тихо-тихо. Ты слишком молода для кризиса четверти жизни.
Тэмми выходит из своего кабинета и замечает нас, сидящих у окна с напряженными лицами.
– Все в порядке? – спрашивает она.
– Все отлично! – кричим мы вдвоем.
Тэмми колеблется, но все же уходит в туалет и оглядывается через плечо перед тем, как свернуть за угол.
– Бетти, – решительно говорит Антонио. – Нам нужно работать. Но я думаю, что готов вывести наши отношения на новый уровень. Думаю, я готов сделать тебя другом по жизни, а не только по работе. – Он ведет меня к нашим столам. – Давай встретимся на выходных. И тогда можем поболтать. О моем последнем свидании с парнем, у которого была ручная обезьянка, о твоем кризисе четверти жизни, обо всем.
– Ручная обезьянка? – переспрашиваю я.
Но он уже надел наушники и открыл ноутбук. Из них слышна классическая музыка. Может, он прав. Может, это то, чего не хватает в моей жизни: друзей.
Позже, дома, мы с Зои долго разговариваем по «Фейстайм», где она знакомит меня со своим новым парнем, имя которого я тут же забываю, потому что, будем честны, она, скорее всего, расстанется с ним уже через неделю. Зои влюбчива и неизбирательна. Клянусь, она может втрескаться в кого угодно. Она утверждает, что я – ее полная противоположность. Она права. Я готова ждать.
– Признайся, тебя уже год не тискали за сиськи, – говорит она.
Я ужасно рада, что ее парень уже ушел из ее комнаты на этом моменте.
– Почему одно тисканье сисек является мерилом для чего-либо…
– Ты поняла, о чем я, – говорит Зои.
Ее волосы убраны в небрежный пучок, и она сплевывает семечки в салфетку. Она сидит посреди разноцветной кучи белья.
– Надеюсь, твоя соседка не помешана на чистоте, – говорю я.
– О, моя соседка пожаловалась на меня и мой храп, и теперь я живу одна.
– Я спала с тобой в комнате кучу раз, ты не храпишь.
– Ага, я притворялась.
Это так похоже на Зои. Зои, которая считает, что правила существуют для всех, кроме нее. Королева Зои, как называют ее родители. Звучит, будто она совершенно невыносима, но она так всеми командует, словно заслуживает подобного обращения. Я не перестаю восхищаться ею.
– Ты притворно храпела, – говорю я.
Она грызет семечку.
– М‐м…
– И сколько ночей?
– Три. Но это того стоило, Бетти. Она была религиозной фанатичкой, ела только протеиновые батончики и носила носки с сандалиями. А еще она поднимала такие крошечные гири по вечерам. – Зои изображает, как ее соседка поднимала гири, страдала и недовольно пыхтела, будто маленький бурундук.
Я смеюсь. Вот такие у нас отношения: я была ее лучшей подругой всю жизнь, но я также и ее самый преданный слушатель.
– А еще она стопроцентно расистка, – продолжает Зои. – Первое, что она спросила, когда мы познакомились, было: «А ты откуда?»
– И ты сказала…
– «Из вагины моей мамы». Это заставило ее ненадолго заткнуться. Но потом она все равно спросила, не из Китая ли я. И я такая: ну
Зои родилась и выросла в Беркли, как и я. Ее семья эмигрировала из Японии четыре поколения назад. Даже в прогрессивном районе Залива некоторые, видя ее, думают, что она не говорит по-английски, или что она из Китая, или что она студентка по обмену. Люди могут быть такими тупыми. И такими расистами.
– Ладно, ты оправдана. Теперь я понимаю твой тактический ход с храпом, – говорю я ей.
Как и в разговоре с Адрианом, разговор неизбежно переходит на Джошуа Ли.
Зои помнит те же тревожные сигналы, что и я, из наших школьных лет – подожженный мусорный бак, превратившийся в легенду, – и удивляется, почему никто не подумал, что ему нужна помощь. Хотя как можно помочь человеку, который, по сути, был огромным говнюком? Я повторяю то, что сказал мне Адриан: о том, что четыре процента американцев – психопаты.
– Черт. И я уверена, что это не лечится, – грустно говорит Зои.
Как страшно думать, что на свете живет четыре процента людей, которые ничего не чувствуют, не раскаиваются и не имеют никакой надежды излечиться.
Когда я напоминаю Зои, что ходила с Майклом Ли на один предмет, она предлагает мне связаться с ним и выяснить, почему его брата так «перещелкнуло».
– Я же не могу просто написать парню, которого почти не знаю, и начать задавать странные вопросы о его мертвом брате-убийце, – говорю я. – Это так… некрасиво.
Хотя, не буду врать, Зои именно так и поступила бы. Для нее нет ничего невозможного.
– Но ты же заслуживаешь ответов, разве нет? – спрашивает она. – Неужели тебе не хочется узнать мотив? А что насчет твоей семьи?
