Я не уверена, что есть смысл искать мотив, когда ущерб уже нанесен. Я говорю ей об этом. Но признаюсь: в глубине души я все равно хочу знать. Как будто причина может защитить меня. Как будто причина может защитить нас всех.
В последнее время мама так занята, что я почти ее не вижу, – а когда вижу, то она отчаянно мечется с утра по кухне, прихлебывая обжигающий кофе перед работой. Или бормочет что-то про республиканцев, подкрашивая губы красной помадой перед зеркалом в ванной во время подготовки к очередному мероприятию. Календарь на стене забит делами: обед в МЗБО, выступление в местном колледже, митинг у мэрии. Она приходит домой так поздно, что я слышу ее из своей комнаты, только когда укладываюсь спать, и меня охватывает сладкое облегчение от звука легких шагов в чулках по ее спальне. Глупо, я знаю. Я уже взрослая. Но что-то тревожит меня, когда мама до глубокой ночи задерживается на собраниях и благотворительных вечерах, в людных, общественных местах… Я боюсь, что она мишень. Я боюсь, что с ней случится что-то плохое.
«Гугл» подтвердил мои подозрения. «Насколько известно медицине и психиатрии, психопатия не поддается лечению». Там также говорится, что психопаты составляют скорее один процент населения, чем четыре, но меня это не успокаивает; один из ста – это все равно слишком много психопатов.
Затем «Гугл» также приводит меня к статье, напоминающей, что не все психопаты склонны к насилию, что некоторые из них проходят терапию, а многие живут нормальной жизнью. Я ищу информацию о массовых стрелках, и оказывается, что не все они психопаты.
Спасибо, «Гугл». Теперь я не знаю, во что, черт возьми, верить.
Не буду врать, в мою голову закралась мысль последовать ужасному совету Зои и связаться с Майклом Ли. Но это будет большой ошибкой.
Я хочу быть умной, как мама. Заинтересованной в том, чтобы сделать этот мир лучше. Но мир настолько опасен, что я понятия не имею, с чего начать.
И все же, когда я закрываю ноутбук и вместо этого устраиваюсь под одеялом и открываю модные журналы, пахнущие свежей печатью и образцами духов, когда я смотрю на отбеленные улыбки и отретушированные ноги, на рекламу и жизнерадостный пробник сахарозаменителя, внутри меня возникает ноющее чувство пустоты, не просто тревоги, а тоски, будто всего этого недостаточно.
Я швыряю журнал через всю комнату.
В эти выходные у Джой день рождения. Порадовать ее подарком сложнее всего, потому что она придирчива, как королева Англии, и обычно я спрашиваю идеи у мамы. Мама – это тот редкий внимательный человек, который подмечает абсолютно все мелочи. «О, разве ей не понравилась юбка в черно-белую полоску, которую она видела на той девушке в телешоу?» или «Разве она не говорила, что хочет попробовать вырастить фиолетовые тюльпаны на подоконнике?». Но в этом году у меня действительно есть идея. Джой слушает пластинки и проводит кучу времени в своей комнате, поэтому я собираюсь подарить ей что-нибудь на виниле.
Да, я осознаю́, что делаю. Пока я иду полчаса от нашего розового триплекса в Южном Беркли через засаженные деревьями кварталы, мимо других викторианских домов, отреставрированных в стильных пастельных тонах, мимо кофеен с расписанными вручную вывесками и творческой мастерской с барабанами посередине, грохочущими через открытую дверь, мимо продуктового магазина «Беркли-боул», перед которым люди, похожие на ньюйоркцев в час пик, пытаются втиснуть свои машины на переполненную парковку, до Телеграф-авеню с ее длинной чередой магазинов с винтажной одеждой, постерами, танцующими Шивами и сари в витринах, я точно знаю, что делаю.
Я иду в Amoeba Records.
Это все ради сестры, повторяю я себе. Это правда. Я хочу сделать подарок сестре на день рождения. Но в то же время это не вся правда. Я иду туда, потому что знаю, что там работает Майкл Ли. И какая-то нездоровая часть меня хочет его увидеть, хочет найти повод, чтобы столкнуться с ним. Я понимаю это, даже не осознавая – осознавая это только темным уголком моего сознания, куда не смотрю дольше секунды. Я замираю перед дверью, и чернокожий мужчина с дредами и ленивым глазом, стоящий у киоска с благовониями и шапочками, с улыбкой кивает мне. В витрине – роботы, играющие на музыкальных инструментах. Я с любопытством разглядываю их глаза-бусинки и тусклые серебристые конечности, прежде чем войти внутрь.
Amoeba Records – это рок-н-ролльный хаос. Из подвесных колонок доносится ровный грохот барабанов, грязная гитара и сопливый, но мелодичный мальчишеский голос. Я не была здесь уже несколько лет. У меня есть аккаунт на Spotify. Я даже не совсем понимаю, почему люди до сих пор покупают пластинки, но Джой их любит, так что я здесь. Магазин огромный, и я сразу же теряюсь. Повсюду надписи со словами вроде «Метал», «Джаз», «Хип-хоп», Классика», «Редкости». С чего мне начать?
