Он кладет пластинку в желтый пластиковый пакет и пододвигает ко мне по стойке. Затем лезет в задний карман и кладет сверху маленький черно-белый флаер. Он похож на записку о выкупе: вырезанные из журналов буквы с названиями групп, фотография того парня на атомной бомбе в конце фильма.[14]
– Мы называемся Dr. Crusher, – говорит он.
– А что играете?
– Хеви-метал, знаешь, что-то типа… Melvinsy. Но пободрее. И ближе к восьмидесятым.[15]
– Хм-м-м, – говорю я так, чтобы казалось, будто я действительно понимаю его слова.
– Парень, который только что был здесь, Макс, играет на клавишах.
– Круто.
– Короче… если тебе нравятся Electric Wheelchair, то обязательно приходи. Это единственный концерт в Ист-Бэй, который они дают в этом году.
– Может, и схожу, – говорю я, глядя на флаер.
У меня пересыхает в горле от той лжи, которую я сказала. Я знаю, что не собираюсь слушать его группу. Я оглядываюсь на него – за прилавком с его ростом он кажется просто гигантом. Он улыбается мне такой доброй улыбкой, что во мне расцветает чувство вины за то, что я пришла сюда с надеждой его встретить. Так эгоистично и нездорово, как будто, увидев его вживую, я бы что-то смогла понять. А вместо этого мой живот скручивает узлами.
– Рада была тебя видеть, – говорю я ему.
Я глупо махаю ему рукой и отступаю от стойки.
– Береги себя, – говорит он почти удивленно.
Он провожает меня улыбкой – совсем не сходящей с лица, – и я выхожу из магазина с флаером в дрожащей руке.
Лишь четыре квартала спустя мое сердце перестает колотиться. Четыре квартала книжных, магазина носков, кофеен, магазина травки, байкера, играющего на гитаре с двумя струнами, женщины в свитере и без штанов, выпрашивающей у меня мелочь, и проповедника-любителя с мегафоном, кричащего о Сатане. Почему у меня так колотится сердце? Может, потому что мои мысли мечутся в неправильном направлении, назад, к «Гламуру»? Это из-за Джошуа Ли? Вот почему я прижимаю к себе сумку, а мой лоб покрыт потом? Или это из-за Майкла Ли, которого я только что каким-то образом объективизировала – как брата чудовища – и превратила его трагедию в индивидуальную выставку, придя поглазеть на него? Майкл Ли –
Мне следовало быть добрее, любопытнее. Мне следовало задать вопросы о его группе. Я должна была ответить на его улыбку, а не поджимать губы. Я бы не сказала ему, что Джой оказалась на месте стрельбы, – не там, не в Amoeba Records, пока он обслуживает меня, – но, возможно, я могла бы сказать ему, что видела новости. А кто не видел? Я могла бы спросить, как у него дела, и сказать, что думала о нем. Выразить сочувствие, или сопереживание, или подбодрить любым добрым словом, в котором есть слог «со». А не поджать губы, неловко посмотреть и свалить.
Я должна была показать себя лучшим человеком.
Джой официально пропускает занятия уже пару недель. Мама поддерживает ее решение, что меня удивляет, потому что обычно она в этом плане жесткая. Но опять же, правила меркнут перед трагедиями. Джой официально – по словам ее онлайн-психолога – страдает от посттравматического стрессового расстройства. Так что мама идет на уступки.
Мама ставит условие: «До тех пор, пока ты работаешь».
И Джой говорит, что работает, по средам и пятницам, с десяти до двух, как всегда. Она также поливает комнатные растения, стирает белье и убирает кухню по утрам. Она делает это с радостью, без нытья. Это тревожит меня даже больше, чем то, что Джой не ходит в колледж: моя угрюмая, слишком крутая сестра – и поет, намывая вручную посуду? Та, что увиливала от домашних обязанностей, теперь моет окна и драит плитку в ванной? Кто этот человек?
На работе одним серебристо-белым октябрьским утром я уже собираюсь на встречу с Тэмми и командой маркетологов, чтобы обсудить, как мы собираемся распространить новость о том, что теперь у нас есть кошельки (раньше я бы обрадовалась, а теперь это откровение для меня ничего не значит), когда срабатывает пожарная сигнализация и все здание эвакуируют. И когда эта сигнализация раскручивает свою карусель из бьющих по ушам звуков, я хватаю свою сумку и, черт возьми,
Я реагирую первой, даже не думая об остальных коллегах.
Я громыхаю своими оксфордами по лестнице запасного выхода, словно спасаясь от самой смерти. Потому что так и есть.
Все, о чем я могу думать: «Это опять стрельба».
«В здании человек с оружием, и я должна бежать подальше, как можно дальше от него».
Я слышу их в своем сознании – взрывы попкорна, выстрелы, – и, хотя все это нереально, мое сердце тоже скачет и стреляет.
