Я вижу кадры по кругу – Джошуа Ли в коридоре с сердитым лицом, в кадетской форме. Срабатывает пожарная сигнализация, дым поднимается к солнцу от горящего мусорного бака в школьном дворе. Ученики сплетничают о том, что он домогался учительницы. Никто не мог определить, о какой учительнице речь. Никто не знал, правда ли это.
От психопатии нет лекарства.
Но вообще я могла бы остановить Джошуа Ли. Я могла бы распознать симптомы, если бы понимала, что это симптомы. Будь я бдительнее в день стрельбы, возможно, я заметила бы его в окно, пока ела тот кекс. Возможно, безумное выражение его лица, набитая спортивная сумка – что-то могло мне подсказать. У меня было столько шансов остановить это. У многих людей было столько шансов остановить это. Но никто ничего не сделал.
Мы потерпели неудачу.
Мы подвели Джой.
Мы подвели Шандру Пенски.
Мы должны были сделать больше – мы должны сделать больше.
Должно быть решение получше, чем просто более прочные замки и пуленепробиваемые стекла. Должно быть что-то существеннее, чем Вторая поправка. Уже есть так много теорий, почему это произошло: свобода на ношение оружия, психические проблемы, мизогиния. Их высказывают моя мама, журналисты в интернете и крикуны в соцсетях. Но они не знали Джошуа Ли. Никто из нас не знал. Так почему же так вышло? Что превратило его в монстра? Как он из мальчика, обнимающего собаку на фотографии в «Фейсбуке», стал тем, кто решил расстрелять толпу? Если я смогу найти ответ на этот вопрос – если я действительно смогу найти его, [17]узнать обстоятельства его случая, понять Джошуа Ли, проанализировать эту трагедию, – возможно, я обнаружу что-то близкое к ответу. И мы будем знать, как предотвратить это, а Джой снова начнет выходить из дома.
Меня охватывает прозрение и такая уверенность, что она кажется экстрасенсорной. Я точно знаю, что будет дальше.
Завтра я пойду на концерт.
И я собираюсь подружиться с Майклом Ли.
И вот она я, стою в дизайнерском платье, джинсовке и ботинках, словно живая иллюстрация своей же дурацкой рекламы. Губная помада аварийно-красного цвета (одолжена у мамы). Перед выходом из дома в тусклом свете спальни, вся такая накрашенная и налаченная, я ощущала себя красоткой, девушкой с обложки своих же фантазий. Но здесь я чувствую себя как чучело. Даже хуже – как расфуфыренное чучело.
Я стою снаружи под бежевой вывеской с курсивной надписью The Caning Shop. Это Гилмана, 924 – легендарный подвальный панк-клуб. Здесь шумно и многолюдно. У всех прорехи в одежде, крашеные волосы или пирсинг в эпидермисе (эпидермис? понятия не имею, зачем это сказала). Здесь шумно, просто оглушительно громко. Девушка с косичками заплетает волосы другой девушке, стоя у стены кирпичного здания, они перекрикиваются, обсуждая какую-то любовную драму с парнем по имени Скутер; мальчик в широких штанах с гавайским принтом и футболке с надписью «ОТВАЛИ» делает трюки на скейтборде. Вокруг полно черной одежды – ее большинство, и Джой наверняка бы слилась с толпой. Несмотря на то что концерт еще не начался, из-за входных дверей льется флуоресцентный свет и грохочет стереофоническая музыка. Здесь одна молодежь, некоторые младше меня. Мне все время кажется, что я узнаю лица. И все же меня охватывает паника, что это ошибка. Что мне нужно домой. Что я слишком разоделась. Что я не принадлежу себе – причем сразу в нескольких смыслах. Хуже того, в моей голове звучит голос Джой: «А что, если произойдет стрельба?» Мое сердце трепещет, подгоняемое внутренним ветром страха.
Теперь я вижу общество и вижу мишень.
Это ужасно.
– Привет, – говорит Антонио, трогая меня за плечо.
Я испытываю такое облегчение от его появления, что крепко обнимаю. От него хорошо пахнет, чем-то печеным и сладким. И мне нравится, что сегодня он надел галстук, но с черепами; я понимаю, что впервые вижу его вне работы. И он точно такой же, только капельку круче.
Как будто зеркальное отражение.
– Несогласованные объятия? – спрашивает он меня, когда мы отстраняемся. – Это запрещено отделом кадров.
Мы оба смеемся, потому что он делает отсылку на очень плохое видео, которое нас заставляли смотреть на работе. Там ужасные актеры следовали хреново написанному сценарию, а закадровый голос и устаревшая графика кричали: «Это запрещено отделом кадров!» – каждый раз, когда кто-то делал что-то неподобающее.
– Я так рада, что ты здесь, – говорю я ему.
– Почему?
– Одна я чувствовала себя глупо.
