Снова повисает тишина. В моей голове проносится мысль, что его мать, выживающая за счет талонов и контролируемой ренты и без того ведущая не самый легкий образ жизни, недавно потеряла сына. Когда жизнь держит тебя в ежовых рукавицах, кажется, будто она только продолжает и продолжает подкидывать тебе новые трудности. Но потом я отмахиваюсь от жалости, напоминая себе, что нельзя жалеть убийцу. Я здесь не для этого.
Но я жалею не Джошуа. А тех, кого он оставил после себя.
Никто не захочет, чтобы их сын или брат стал таким, как он.
– А ты играешь? – спрашивает Майкл.
– Если бы. Но я не настолько творческий человек. Я стажируюсь в «Ретрофите».
Он моргает, и на его лице появляется выражение, ясно говорящее о том, что он понятия не имеет, что такое «Ретрофит».
– Это компания по производству одежды. Я пишу рекламные тексты. Бесплатно! – Я демонстративно машу руками.
– О, одна из тех вожделенных неоплачиваемых стажировок, – говорит он.
– Именно. Отличная «возможность». Ступенька к низкооплачиваемой стажировке.
– После моих друзей, которые разлетелись по колледжам за пределами штата и погрязли в критическом уровне долгов по учебе, и тебя, с этой твоей неоплачиваемой стажировкой, я уже не чувствую себя так плохо на своей работе в музыкальном магазине, где нет никакого даже намека на карьерный рост.
– Эй, ты получаешь зарплату. Это уже лучше, чем ничего.
С Майклом, оказывается, так легко разговаривать. Он охотно поддерживает разговор, остроумен и самокритичен, не высокомерен и совсем капельку бестолковый. Мы стоим у кирпичной стены и болтаем о наших родителях, странно похожих – у обоих матери-одиночки с отцами-трусами, живущими далеко. Он смеется, когда я рассказываю ему о «Доме Намасте».
– Мой отец сбежал жить в коммуну в Орегоне, – говорит он. – Они делают гамаки и ветряные колокольчики.
– Ты шутишь.
– Если б я шутил, то придумал бы что-то пооригинальнее. Я серьезно. Это веганская безглютеновая утопия, в которой существует своя денежная система, основанная на желудях.
– Похоже, твой отец превзошел моего.
Разговор опасно приближается к братьям и сестрам. На мгновение его ухмылка сходит на нет, и он пинает кедами гравий.
– Думаю, нам пора внутрь, – говорит он.
– Ага, а то мой друг наверняка гадает, куда мы пропали.
Но мы оба шаркаем по асфальту и снова забалтываемся. Мы говорим о старшей школе и о том, какой кретин учил нас английской литературе: он вечно приволакивал в класс эти старые телевизоры и заставлял нас смотреть адаптации Шекспира вместо того, чтобы читать его. А еще он читал нам отрывки из «Над пропастью во ржи» с каким-то непередаваемым акцентом.
– Что это
Я так сильно смеюсь, что мои глаза начинают слезиться.
– Понятия не имею.
– Бруклинский? Бостонский? Он слишком старался изобразить Холдена Колфилда. Помнишь, он даже нацепил охотничью шапку? Этот парень был больше похож на Майкла Скотта, решившего преподавать литературу. Он либо бесконечно включал адаптации классики, либо начинал изображать из себя невесть что… И так по кругу.
Все его слова – чистейшая правда. У меня не было друзей, которые ходили бы на тот же предмет, и, честно говоря, после выпуска я никогда обо всем этом не задумывалась. Я просто терпела эти уроки, как и большинство старшеклассников. А теперь, оглядываясь назад, это кажется ужасно смешным.
– Каким же далеким все это теперь кажется, – говорю я.
– Я выпустился досрочно, поэтому для меня это вообще как будто сто лет назад, – говорит он.
– Что? А зачем?
– Хотел быть рыцарем в сияющих доспехах, зарабатывал деньги для мамы, работал, чтобы спасти брата.
Моя улыбка сходит на нет при упоминании слова «брат». Я вспоминаю свою сегодняшнюю миссию, зачем я вообще искала его. На секунду показалось, что мы просто два обычных человека. Изнутри звучит музыка. Снаружи это кажется просто шумом.
– О, – говорю я.
– Маме удалось сохранить квартиру, но мы потеряли моего брата, – говорит он. – Так что в конечном счете это все равно провал. Но хотя бы я вырвался из школы.
«Мы потеряли моего брата». Это так отличается от истории, которую я рассказывала себе, от истории, которую я видела повсюду, – что его брат был агрессором, преступником. Никто его не терял. Это он искал путь ненависти и насилия. Он нашел его и на этом закончил.
Наверное, правда и то и другое.
Я думаю о том, что мне следует записать все это, пока я не забыла. Мой язык пытается найти ответ, когда взрыв смеха и хлопанье дверцы машины прерывают наш разговор. Я поднимаю глаза и вижу девушку в длинном черном платье под руку с Лексом ака Александером Дуди. Изо рта у них свисают сигареты, а глаза краснее Марса. Лекс замирает передо мной и тычет пальцем в лицо.
– Ты, – говорит он.
– Как всегда, само красноречие, – отвечаю я. – Привет, Лекс.
