Эхо наших жизней полностью

– На самом деле я мало что помню. Знаю только, что доктор был разочарован моим поведением и беспокоился за мое самочувствие. Я знаю, что совершила большую глупость.

– Ты приняла все свои бензодиазепины, антидепрессанты и запила их алкоголем, – говорит мама.

– Ага, и еще мое снотворное. Не забудь о нем. Это они мне сказали. Да, я знаю. Простите меня. – В ее глазах стоят непролитые слезы. – Хотя могло быть и хуже. Я знаю, что у меня заканчивались лекарства.

– Ты помнишь, как это сделала? – спрашиваю я.

Она на мгновение задумывается:

– Смутно. Урывками.

– Почему, Джой? – спрашивает мама. – Почему ты это сделала? Ты никогда раньше даже не заикалась о подобных мыслях.

– Потому что я импульсивная дура. Какой еще ответ ты хочешь услышать? – говорит Джой. – Гляньте на меня. Я сраная неудачница. Я не могу выйти из дома, у меня ни друзей, ни амбиций, а когда ты переедешь, Бетти унаследует меня, как какой-то благотворительный проект по работе с инвалидами. Даже Лекси не хочет со мной разговаривать. А ты знаешь, какой конченой лохушкой надо быть, чтобы Лекси отказался терпеть твое дерьмо?

Джой не плачет. Она выглядит сердитой, искренне сердитой. В этом есть что-то освежающее – она так долго пребывала в этом странном состоянии агорафобного блаженства, что я забыла о ее остром языке.

– Может, ты теперь не та, какой себя считала, – говорю я.

– В смысле? – спрашивает она.

– Ну, по крайней мере, ты вышла из дома. Это уже немало.

Джой смотрит в окно:

– О да, вот это успех.

– Мы найдем тебе помощь, – говорит ей мама. – Я уже изучила варианты. Есть несколько групп борьбы со злоупотреблением психоактивными веществами, которые собираются здесь по будням вечером. А еще есть группа по борьбе с тревожностью, которую, я думаю, стоит посетить. И я знаю, что это звучит банально, но как ты смотришь на то, чтобы обратиться к лайф-коучу?

– Мам, – произносит Джой, закрывая глаза. – Тебе обязательно все время быть такой… мамой?

– Что? Тебе не нравится идея с лайф-коучем? – спрашивает мама.

– Я просто устала, – говорит Джой. – Может, забудем пока о завтрашнем дне? Завтра – это именно то, от чего я хотела сбежать.

– Конечно, я пришлю тебе несколько вариантов, посмотришь их, когда будешь в состоянии, – говорит мама. – Я позвоню на работу и скажу, что завтра меня не будет. Они хотели, чтобы я поработала на выходных и успела сдать несколько проектов.

– Ты не должна пропускать работу из-за меня, – говорит Джой. – Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности.

– Что они могут сделать, уволить меня? – спрашивает мама. – Я уже подала заявление. Нет уж, я останусь дома, чтобы побыть с тобой завтра, Джой.

– Все время это завтра, – бормочет Джой.

Мама выходит из палаты с телефоном в руке. Уже почти вечер. Люди с моей работы недавно вернулись домой и, наверное, как раз ужинают. Темнота за окном кажется странной. За последние шесть часов столько всего произошло, что мне кажется, будто я уже должна была поседеть.

– Ты помнишь, как очнулась возле нашего дома после приезда скорой? – спрашиваю я Джой.

– Не-а. Я ничего не помню между приемом таблеток и тем, как проснулась здесь.

– Ты спросила, не в «Доме Намасте» ли мы.

Она фыркает:

– Наверное, я думала, что умерла и попала в ад.

– Серьезно. Почему ты вообще такое спросила?

– Черт его знает. Я приняла кучу наркоты. Я и сейчас под ними. Сейчас я под таки-и-им кайфом.

Она и звучит так, будто под кайфом. Но она гораздо более вменяема, чем я ожидала, когда входила в палату. Видимо, нужно много чего, чтобы высосать Джой из Джой.

– Это ты меня нашла? – спрашивает она.

– Да.

– Как это вообще случилось?

– Ты написала мне. Была странно милой. Назвала меня «сестричка».

– Сестричка, – мечтательно произносит она, глядя в пустоту, и я понимаю, что она видит. Она видит маленьких нас с более светлыми, более кудрявыми волосами, с непоцарапанными душами, яркими глазами и бесконечным будущим.

– Я ушла с работы, вернулась домой и пробила дыру в твоей двери, чтобы открыть твою дурацкую щеколду.

Она ахает:

– О нет.

– Ага.

– И что ты увидела?

– Ты лежала на полу с блевотиной на рубашке и выглядела мертвой. – Мои губы дрожат. – Это был худший момент в моей жизни. Это было похоже на то, что было после стрельбы в «Гламуре», – тошнотворное мерзкое чувство, что я потеряла тебя и ничто никогда не будет как прежде.

– Ты думаешь, что все еще может стать как прежде? – спрашивает она.

– Нет. – Я кладу руку на ее плечо, поверх кожанки. – Но все определенно может стать лучше, чем сейчас.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что оно должно, – говорю я.

Она кладет свою руку на мою. Я смотрю на наши ладони, на ее обломанные черные ногти и руку с капельницей. Мне кажется, что во всем мире нет никого более восхитительного, чем моя сестра сейчас, именно такая, как она есть: все еще существующая, все еще знакомая мне Джой, свирепая, с кучей недостатков, совершенная в своем несовершенстве.

– Сестричка, – говорит она, улыбается и качает головой. Затем она глубоко задумывается, и улыбка тает, лицо пустое, глаза бегают. – Спасибо, что, кажется, спасла мне жизнь.

– Кажется?