Эхо наших жизней полностью

Здесь кругом краски, постеры на каждом сантиметре магазина, повсюду пластинки, наклейки покрывают поверхность прилавка. Но все, что я замечаю в этом море визуального и звукового шума, – это профиль высокого шатена, стоящего за одной из касс. Он не видит меня, когда я подхожу к прилавку, по крайней мере сначала. Он смотрит в пустоту, на его лице нет улыбки, вид такой серьезный. У него большие глаза, когда он не щурится от смеха. Он поворачивается, замечает меня и вздрагивает – он буквально вздрагивает при виде меня, и это больно, хотя я этого заслуживаю; особенно потому, что я этого заслуживаю.

– Привет, – говорю я.

– Вау, – говорит он через мгновение. – Привет.

– Мне очень жаль, – говорю я.

– В самом деле? – резко бросает он.

– Да, – говорю я, и мои глаза наполняются слезами. Мне стыдно за эмоциональность, и я утыкаюсь взглядом в свои оксфорды, чтобы собраться с мыслями.

– Мне тоже, – говорит он, когда я снова поднимаю глаза.

– Правда?

– Ага. Но в моем случае сожаление – это, по сути, вечное состояние души. Хроническая болезнь.

– Так не должно быть.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Ищу работу, – говорю я, показывая ему стопку резюме. – Вы нанимаете?

– Я могу отдать твое резюме Максу, – говорит он. – Зачем тебе эта дерьмовая работа? Разве ты не хочешь работать в сфере моды?

– Моя мама переезжает в Вашингтон, и мне нужно найти работу и квартиру за месяц. Отчаянные времена.

– Твоя мама переезжает? – спрашивает он. – А что насчет твоей сестры?

– Я и сама не знаю. Это долгая история. А как твоя мама?

– Эта история еще дольше. Извини, мне надо помочь посетительнице, – говорит он, указывая на женщину, ожидающую со стопкой пластинок.

– Конечно, – говорю я. – Я просто зашла поздороваться. Надеюсь, у тебя все будет хорошо.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, а он кричит:

– Элизабет!

И я снова оборачиваюсь.

– Не хочешь задержаться… – Он смотрит на свой телефон. – На двадцать минут? После этого я буду свободен.

– Конечно, – говорю я с улыбкой, чувствуя себя так, будто он только что вручил мне весь мир.

Он дарит в ответ огромную сияющую улыбку.

И в этот момент я понимаю, как сильно по нему скучала.

Оказалось, что Майкл даже не получил моего сообщения. Его телефон на неделю отключили, потому что его мама не оплатила счет; она ушла в, как это назвал Майкл, «запойнейший из всех запоев» и в итоге загремела в больницу с обезвоживанием, потому что несколько дней пила только спиртное, а потом ее положили лечиться от зависимости. Мы сравниваем время и с удивлением понимаем, что она находилась в одной лечебнице с Джой в одно время.

– Наша с тобой злополучная связь работает самым извращенным способом, – говорит Майкл.

– Какого хрена?

– Ты хотела сказать «черта»?

– Нет. Именно хрена.

Я пишу Джой.

«Точно, Брэнди, та, что с наращенными волосами и крутым мейком? Охренительная женщина, – отвечает она. – Мы вместе играли в пинг-понг».

От наших горячих кокосов пар поднимается в воздух, как дым. Мы сидим на скамейке площади Спраул Плаза в Калифорнийском университете, в нескольких кварталах от Amoeba. Целую жизнь назад эта площадь видела знаменитое Движение за свободу слова – массовый студенческий протест 1960-х годов, ради которого мама таскала нас по куче скучнейших музейных экспозиций. Раньше я о нем никогда не думала, но сегодня я сижу здесь, в тихом, освещенном уличными фонарями кампусе с причудливыми деревьями, обращенными к луне, как шишковатые руки, и понимаю, что мир, который у нас есть сейчас, не мог бы существовать без сражений и битв, что были до нас. Тишиной, которой мы наслаждаемся, мы обязаны незнакомцам с громкими голосами.

В общем, я показываю Майклу эссе, которое отправила, и объясняю предысторию. Я говорю ему, что, не будь у нас того разговора, не расскажи Майкл мне о чувстве вины из-за того, что не послушал интуицию и отпустил Джошуа, я бы никогда не прислушалась к своему чутью. И Джой была бы мертва.

– Если бы Джош не устроил стрельбу в «Гламуре», твоя сестра, вероятно, никогда бы и не пыталась покончить с собой, – говорит он. – Так что в каком-то смысле я виноват в том, что она вообще оказалась в этой ужасной ситуации.

– Майкл, хватит. Ты должен прекратить, – говорю я. – Прекрати тащить этот груз. Хватит. Ты хороший человек. Лучший из всех, кого я знаю. Ты должен найти способ простить себя, увидеть, что жизнь продолжается, несмотря на то, что произошло и чего ты не сделал.

– Когда я с тобой, – говорит Майкл, глядя на меня, – я это понимаю. Ты… серебряный свет.

– Для меня ты тоже, – тихо говорю я.

Ночь холодная, слишком холодная для калифорнийского апреля. Но это дает мне повод сесть ближе к нему.