– Я должна поправиться, и тогда я буду точно знать, правда ли это. – Она смотрит на меня, и по ее щеке бежит слеза. Джой смахивает ее, как досадную помеху. – Мне было очень тяжело.
– Я знаю, – говорю я и обнимаю ее. – Я знаю.
Мы еще немного болтаем, пока Джой не устает и не ложится спать. Мы с мамой едем домой на такси, и в машине я пишу Майклу первое сообщение после того ужасного разговора во время прогулки по величественным секвойным лесам. Что мы вообще обсуждали? Какое это имело значение? Мне трудно вспомнить сейчас, я оцепенела после сегодняшнего дня. Но кое-что мне хочется ему сказать, и я это пишу: «Привет, Майкл. Я хотела поблагодарить тебя. Ты сыграл роль в спасении жизни моей сестры сегодня».
Меня не должно удивлять, что он не отвечает, – после того, как я с ним обошлась.
Джой выписывают из психиатрического отделения в центре Беркли в первый день весны – день, когда солнце иссушает лужи, а вишневые деревья стоят в цвету. Вчера шел дождь, и это, кажется, делает сегодняшний день ярче и искристее. Припаркованные машины приобретают особый блеск, трава сверкает, мир еще влажный и насыщенный красками. Я прихожу забрать Джой, на ней солнцезащитные очки и кожаная куртка. Она сидит на ступеньках здания психиатрической лечебницы – простого белого здания с рядами одинаковых окон.
– Разве сегодня не роскошный денек? – спрашиваю я.
– Ненавижу солнце, – говорит она.
– Ну вот ты и снова стала готкой.
– Не зря у меня началась агорафобия.
– Травма была слишком сильна?
– Ну вообще-то да. А еще я наполовину вампирша.
Мы идем по Шэттак мимо магазина тканей и клиники иглоукалывания. На другой стороне улицы стоят палатки, где бездомные устроили лагерь. Джой задерживает на них взгляд, пока мы ждем зеленого на светофоре.
– Мне нужно понять, что делать со своей жизнью, – говорит она.
– А ты уже думала об этом?
Она пробыла в лечебнице три недели, отвыкая от противотревожных препаратов и принимая новый антидепрессант, а также посещая группу борьбы со злоупотреблением психоактивными веществами. Каждый раз, навещая ее, я удивлялась тому, насколько счастливой она выглядела и как хорошо переносила лечение. Она играла с собаками-терапевтами, участвовала в вязальной терапии и каждое утро медитировала, с гордостью рассказывая окружающим, что ее отец – гуру. Она радостно присоединилась к программе «Двенадцать шагов», чтобы бросить пить и злоупотреблять препаратами. Но она пока не говорила о своем будущем, а я и не спрашивала. Мама донимала ее этим за нас двоих, даже завела Джой дневник целей, который она быстро заполнила текстами хеви-метал-песен о ядовитых женщинах-змеях и драконоборцах.
– Немного, – говорит она. – Думаю, следующей осенью я вернусь в колледж. Может быть, буду изучать психологию. Знаешь же эту историю? Кто-то сходит с ума и тут же решает, что из него выйдет отличный психолог. Это реально американская мечта.
– И правда.
– А пока я даже не знаю. Может, я попрошу Лекси сделать меня роуд-менеджером для Electric Wheelchair.
– Это ужасная идея.
– Но я хочу куда-нибудь попутешествовать, а это хотя бы будет бесплатно. И тогда тебе не придется беспокоиться о том, чтобы искать квартиру для нас двоих.
Мы должны съехать первого мая. Мама улетает в Вашингтон в конце марта, всего через две недели. Все меняется слишком быстро.
– Джой, ты не должна ощущать себя обузой. Это не так.
– Я знаю. Но это трудно объяснить. Я заперла себя так надолго, а теперь лев выбрался из зоопарка, и я жажду убраться отсюда нахрен.
Существует куча причин, почему я не хочу, чтобы она роудила (такое слово вообще есть?) с Лексом. Во-первых, он полный придурок. Во-вторых, он постоянно тусуется, и Джой снова вернется к своим вредным привычкам. В‐третьих, какой же это прогресс? Таскать усилители и продавать футболки для группы своего бывшего? Но я знаю Джой. Мне нужно быть мягче со своими предложениями, иначе она их сразу завернет.
Я не знаю, что будет со мной, и уже сама начинаю паниковать. «Ретрофит» отдал работу Антонио, и он, безусловно, ее заслужил. Но он сказал, что слышал, будто скоро откроется еще одна вакансия копирайтера, так что я не теряю надежды, что смогу попытать счастья в следующий раз.
В нашей квартире царит хаос. Куски ее исчезают, и на местах, где стояли стулья или висели картины, появляются пыльные пустоты; в маминой комнате осталась только кровать. Она собрала всю свою жизнь и отправила ее в Вашингтон в коробках. Она кучу раз предложила остаться, но мы с Джой продолжаем отказываться. Чем ближе к дате ее отъезда, тем больше панических списков и писем с различными ссылками мы от нее получаем. Мама начала присылать мне различные вакансии. Она составляет нам резюме. В ночь перед отлетом в Вашингтон, чтобы въехать в свою новую квартиру – студию в кирпичном здании, с балкона которой, очевидно, видно здание Капитолия, – она дарит нам свое обручальное кольцо и говорит, чтобы мы заложили его, если понадобится.
– Мам, мы не будем продавать твое обручальное кольцо, – говорит Джой. – Мы не в таком отчаянии.
