И вдруг Сосновский замер. Это было похоже на сон, на волшебство. На берегу валялись доски, точнее, это был разбитый, выброшенный на берег рыбацкий баркас. Разбитый вдребезги и, видимо, частично уже унесенный волнами назад в море. Вот откуда доски, обрадовался Михаил и полез по скалам вниз к берегу. Порвав все-таки одну свою самодельную тапочку из шкуры, он спустился к берегу и стал собирать обломки досок, которые был в состоянии поднять и унести. И только теперь он понял, что сил осталось уже не так много. Оттаскивая от воды доски, то и дело усаживаясь, чтобы передохнуть, заходясь в кашле, он работал, наверное, часа два. Куча древесины получилась значительная, но теперь ее как-то надо поднять к хижине.
И снова навалилось отчаяние, снова захотелось лечь и ничего больше не делать, а только лежать, зажав голову руками. Но психика искала выход, не давала человеку сойти с ума. И новая хорошая мысль пришла в голову. А кто сказал, что весь этот запас дров надо сегодня, сейчас перетаскать в хижину? Достаточно перетащить запас на два дня. Завтра еще на два дня, и так несколько дней. Хватило бы сил, не свалиться бы в горячке. Ну, тогда уж точно конец. А когда человек в беспамятстве, он ничего не понимает. Тогда будет уж все равно.
В гору по скалам не подняться, сил не хватит тащить к хижине дрова. Проще, хотя и дольше, носить их по берегу, а потом по пологому склону от «пляжа», где он выбрался на берег, поднять к дому. И Сосновский понес. Шаркая ногами, как старик, спотыкаясь, останавливаясь, падая на колени и заходясь в кашле, он продолжал свой путь. Иногда ему казалось, что он видит среди скал белого медведя. «Надо захватить пистолет, – подумал Михаил. – Слабовато против медведя оружие, но пистолет лучше, чем ничего».
Крупа кончалась. Как сделать из муки хлеб, Сосновский не знал. Он пробовал есть муку, но в желудке возникли такие боли, что он бросил эту затею. Кроме всех прочих бед, у него стали случаться обмороки. Дважды обморок накатывал на улице, и он падал на землю. В глазах постоянно летали черные мушки, от кашля болела грудь. Михаил понимал, что в любой следующий день он вдруг почувствует, что не сможет идти за дровами. И тогда он решил набраться сил и принести за один день побольше обломков древесины. Но когда он по берегу добрался до места крушения баркаса, то, к своему огромному сожалению, не нашел там ничего. Море унесло во время последнего шторма все до последней щепки.
Сосновский опустился на камни, выронив топор. Он смотрел на пустынный берег и не думал ни о чем. Странная апатия накатила на него. Он просто устал сражаться за свою жизнь. Болезнь свалила его, сломала. «Нет, нельзя сдаваться, – вяло думал Сосновский. Он потер лицо руками, почувствовав щетину. – Что-то я делаю не так, – забилась в мозгу слабенькая мысль. – Я всегда знал, что пассивная оборона хуже, чем радикальные меры, которые приводят к быстрому и правильному результату. Пассив – это полумеры, это отсрочка конца. И конец будет. Сегодня или завтра, но он неизбежен. И если я не сделаю что-то важное и решительное, то умру здесь. Может, в двух шагах от людей, которые проходят мимо, проплывают на плавсредствах, пролетают на самолетах.
Михаил вернулся к хижине, вынес из нее шкуры, вынес котелок и чайник, наполненные водой. Пистолет, топор и нож он сунул под шкуру. Да, вот здесь, под этим камнем, он будет защищен от ветра. Тут его найдут. Когда-нибудь. Ведь хижиной пользовались рыбаки, а впереди еще все лето. Значит, похоронят… С этой мыслью он вернулся в дом, нашарил спички. Собрав щепу, которую он заготовил тут, пользуясь ножом, Михаил сложил ее на полу, вокруг шалашиком сложил щепки, потом обломки древесины побольше, потом полешки и доски. Огонь занялся сразу и стал разгораться все сильнее. Сосновский вышел из хижины, не стал закрывать дверь, чтобы воздух раздувал его костерок. Он с благодарностью провел рукой по косяку. Спасибо тебе, дом, что спас меня. Но я хочу выжить, и ты уж прости, тебе придется отдать себя, чтобы я смог выбраться отсюда. Или… Об этом лучше не думать.
Михаил завернулся в шкуру, уселся на землю, прижавшись спиной к скале, и стал смотреть. Сначала внутри дома заплясали красные тени, потом огонь появился в оконце, а потом дым повалил через щели в крыше. Он закрыл глаза и стал ждать. Сколько ждать? Неизвестно, может, час, может, день, а может, вечность. В лицо пахнуло жаром. Да, это уже полыхали стены. Сейчас огонь доберется до крыши, и его будет видно издалека. Жалко, что здесь нет мокрой травы, нечем создать столб дыма.
Ему было тепло, очень тепло. Михаил знал, что это ненадолго. Сгорит дом до последней щепки, а потом затихнет и уснет. И с ним уснет сам Сосновский. Может, навсегда…
