Под ними в рваном грязном свитере лежал худой, заросший недельной щетиной Сосновский. И из его руки выпал пустой пистолет. Рядом валялись гильзы. Коган обнял друга, прижал к себе и стал трясти его, пытаясь привести в чувство.
– Миша, приди в себя, да очнись же, дуралей! Это я, Коган, не узнаешь? Нашел тебя, зараза, вот ты где! Эх, Мишка, а мы уж не знали, что и думать…
Рука Когана легла на лоб друга, и он чуть не отдернул ее. Лоб просто пылал. У Сосновского была высокая температура, дышал он с трудом, хрипло, то и дело заходясь влажным глубоким кашлем. Ненецкий охотник выскочил из катера, когда увидел, что Борис несет на руках исхудавшего грязного человека, и кинулся к нему. Они уложили Михаила на дно катера, Борис снял с себя фуфайку и накрыл друга. Катер взревел мотором и понесся назад.
– К нам нада, – покуривая трубку и хмуро насупив брови, говорил охотник. – В стойбище нада. Быстро нада. Не довезем. Там тадебя[6] сам знает, что сделать. Торопиться нада. Совсем плохой твой друг. Вовремя нашел. Камни всю силу забрали. Нехороший остров, а выпустил человека. Перехитрил он его, хижину сжег, вот и заметили его. Человек самый умный зверь!
Сосновский лежал голый на шкурах в чуме. Ярко горел очаг, и на мокром от пота теле Михаила играли отсветы огня. Он бредил, уже несколько часов не приходя в сознание. Когда русского принесли ненецкому шаману, он положил больному руки на голову, на обнаженную грудь и только сокрушенно покачал головой. Мало, мало жизни осталось в этом человеке. Духи должны помочь, но если духи скажут, что ему пора, то ничего уже не сделаешь. Шаман, или по-ненецки «тадебя», был лишь проводником воли духов. Так он себя называл, но все в стойбище знали, что шаман мог и повлиять на решение духов, умилостивить их, убедить, задобрить, рассказать, что тому или иному человеку еще рано уходить, он еще нужен в этом мире. И тогда духи соглашались.
Голос шамана напоминал то завывание вьюги, то вой волков. Иногда он начинал петь заклинания и сопровождал пение танцами, его бубен не умолкал ни на секунду. И то, что вначале казалось новому человеку сплошной какофонией, начинало приобретать форму, звуки затягивали, уносили вдаль, заставляя забывать, не думать ни о чем, погружая в транс, в мир духов, в особое состояние, в котором духи могли коснуться человека, его сути и решить его судьбу. Они могли забрать болезнь, могли оставить ее внутри. Они могли просто посмотреть и сразу забрать человека.
Но сейчас старик-шаман торжествовал. Духи послушались, они сегодня были добры, они с уважением отнеслись к этому русскому. Сильный человек, он еще нужен в этом мире. Он будет служить другим людям, спасет их немало. Это сильный воин, рано ему уходить. А Сосновскому казалось, что он плыл в звуках, плыл в огненной реке, в которой плавилось его тело и его мозг. Он то видел лодку, то белого медведя, в которого стрелял из пистолета, то никак не мог вынырнуть из ледяной воды и глотнуть воздуха. И его не оставляла даже в обморочном состоянии главная мысль. Пересохшие запекшиеся губы больного то и дело шептали:
– Боря, запомни, ее номер U‐288. Запомни, Боря. Надо передать нашим – U‐288. А летчик погиб. Убит он…
Везти в район арестованного Белецкого было не на чем. Оставив его на попечение участкового милиционера, Литвяк отправился на аэродром требовать самолет для доставки вражеского агента. Шелестов, воспользовавшись отсутствием уполномоченного, решил поговорить с Матвеем, как он по привычке называл его про себя.
– Не спите, Сергей Иннокентьевич? – Шелестов поставил табурет возле решетки и уселся на него, накинув на плечи ватник.
– Я давно уже перестал спать, – тихо ответил арестованный и, поднявшись на своей лежанке, уселся, прижавшись спиной к стене. – Все удивляюсь, как организм умудряется жить без сна. Лежу, думаю, думаю, вот ночь и прошла.
– А о чем думаете?
– О семье. Больше мне думать не о чем.
Язычок огня в керосиновой лампе шевелился от сквозняка, и от этого по стенам бегали неясные тени. Шелестов чуть было не упрекнул Белецкого, что он не думает о Родине, которая уже не первый год ведет жестокую войну с врагом, но решил пока оставить эту тему. Сейчас важно не воспитывать этого человека, не упрекать, а понять его, разобраться в том, что у него внутри. Тогда, возможно, удастся использовать Белецкого с пользой для дела. Насколько он здесь застрял вместе с уполномоченным НКВД Литвяком, пока не понятно.
– Ваш отец погиб в Русско-японскую? Он, кажется, был контр-адмиралом?
– Да, в девятьсот четвертом. Адмиралом он успел побыть всего неделю.
– А ваша жена? Она тоже адмиральская дочь?
