Неприязненно морщась, участковый раскладывал куртки и шапки убитых немецких моряков. Они с Шелестовым решили, что этой одежды для маскировки хватит. Нет необходимости напяливать еще и штаны с мертвецов. Издалека они и в куртках сойдут для немецкого капитана за своих. Так что маскировочка будет поверхностной, а дальше заговорят автоматы.
Войдя в сарай, Тимофеевна посмотрела на вещи и брезгливо сморщилась.
– Неужто надевать все это станете? С покойников-то?
– Ты о них не как о покойниках думай. Покойник – это человек умерший, а это не люди, это мы шкуру зверей напялим, чтобы их вожака обмануть. Глядишь, и живы останемся из-за этого маскарада. Так-то, Тимофевна. Овчинка выделки стоит. Как там полуторки с бочками? Все исправно? Не подведут?
– Машины не подведут, – вздохнула женщина. – Чего им сделается, из железа они, не люди.
– Не люди? – обернулся к ней участковый. – Так люди порой покрепче железа получаются. Все от силы внутри у человека. Железо только инструмент, а человек его в руке держит. Как крепко держит, такой и результат. А ты чего пришла-то?
– Спросить хотела тебя, Касьян. Ты вот раненый, Виктор ихний, седой который совсем, тот еле на ногах держится. Говорят, девчонку на себе через всю тундру тащил, пока оленеводы не подобрали.
– Ну, ты это, не загибай лишнего-то! – нахмурился участковый. – Задело пулей чуток, так уж и раненый. А Буторин, он мужик двужильный и не такое может. А ты чего, жалеть нас пришла?
– Возьми меня с собой, Касьян, – неожиданно попросила женщина. – Я же шофер, я за баранкой, сколько себя помню. Всю тундру изъездила и в тайге бывала. Машину как свой карман знаю. Ведь случись у вас чего в дороге или в какой важный момент, не совладаете с техникой-то! Вон сожгли же инкассаторскую машину!
– Сдурела баба, – Игнатов уставился на женщину с улыбкой, – точно сдурела. Ты куда собралась-то? На войну, что ль? Мы не в бирюльки играть едем.
– Так потому и говорю, что не бирюльки, Касьян. Я за рулем буду, а вы воюйте, у вас руки развязаны будут. Не надо о машине думать. А я ведь и перевязать могу, и напоить, если что. Да и вытащить вас бугаев на себе из боя смогу. Я ж баба тоже двужильная.
Игнатов долго смотрел на женщину, у которой от волнения вздымалась под стареньким комбинезоном полная грудь. «Вот баба, – подумал он. – Все ей нипочем. Если бы мой дом содержала, цены бы ей не было. И скотина в порядке, и двор, и дети накормлены, и в огороде был бы порядок. Да и в постели, если полюбить, то, видать, огонь-баба. А мы с ней про войну спорим, кому идти наперед».
Он подошел к женщине и тихо спросил:
– Как звать-то, величать тебя, Тимофевна?
– Ольгою родители назвали. Ольшей.
– Ты прости, Ольга Тимофеевна, что грубо говорил с тобой, – чуть улыбнулся Игнатов. – Да только беречь надо таких женщин, как ты. Пылинки с них сдувать, потому как Россия-матушка на вас держится. Нас, мужиков, когда поубивает на войне, кто дом возьмет, детишек кто подымет? Ты не серчай, Ольга Тимофеевна, не возьму я тебя. Ты лучше жди нас да стол накрой, когда вернемся. И всплакни по-бабьи, если вернемся не все. Мужики на таких, как ты, дом оставляют в спокойствии, когда воевать идут. Дом, детишек малых. Да что там, страну оставляем на таких, как ты. Наше дело мужицкое, а ваше – бабье. И не скажу, кому труднее, а кому легче. Скажу просто, что каждый свой хомут на шею надевает да сам свой воз тянет. Так-то, Тимофевна!
– Ну, так я ждать-то и буду, – потупила взор женщина. – Куда ж я? Чай, машину вам отдаю, мне ж ее назад возвращать надо, с меня ведь спрос. Как я без машины вернусь. А как вы воротитесь, так и я двинусь далече. Коль отпустишь…
– А если не отпущу? – тихо, с затаенным жаром спросил Игнатов.
– Не отпустишь, так держи покрепче. У тебя рука-то сильная, я думаю. Вон сколько населенных пунктов в ней держишь. Нешто одну бабу не удержишь?
– Сильная рука, да ты только потом не пожалей, – тихо проговорил Касьян. – Баловать не дам. Сам не балую и жене своей не дам.
– Так и не давай, она ж за тобой как за стеной каменной будет, а ты справен будешь и сыт. И детки ухоженные. Ты деток-то хотел бы, а, Касьян?
– А нарожаешь? – Рука Игнатова все же дрогнула и легла на мягкое округлое женское плечо.
– Так бабье дело-то нехитрое. Нарожаю, сколь попросишь, сколь душенька твоя пожелает. Вы ж с утречка завтра выезжаете. Я приду к тебе попозже. Слово теплое на дорожку сказать.
– Приходи, Ольша, – с волнением сглотнул Касьян. – Как все улягутся, так и приходи.
