Я не ожидал увидеть тебя в квартире, но, когда я возвращаюсь, ты сидишь на диване, сжимая в кулаке пачку бумаг. Сидишь молча, с суровым и бледным лицом. Спустя мгновение я осознаю, что произошло. Ты нашла мои заметки – те самые, которые Голди теперь считает выброшенными в мусор.
– Ты написал эту… – Ты протягиваешь смятые страницы дрожащей рукой. – Эту… грязь?
Мне нечего ответить, ибо нет возможности объяснить тебе что-либо, не выглядя при этом лжецом.
– Я не хотел, чтобы ты вот так обо всем узнала.
– Не сомневаюсь.
Твои янтарные глаза мечут ядовитые стрелы, и мне трудно смотреть на тебя, но отвести взгляд – все равно что признать вину. Поэтому стою, пригвожденный к месту твоим взглядом.
– Я собирался тебе рассказать сегодня вечером, – ровным голосом говорю я. – Хотел все объяснить.
Ты вскакиваешь с дивана и швыряешь в меня страницы. Они порхают в воздухе, как облако разгневанных крыльев, и с шорохом приземляются у моих ног.
– Считаешь, меня расстроило то, как я узнала? Я стольким с тобой поделилась… наш разговор так часто заходил о ней… А ты все это записывал, выманивал у меня подробности, чтобы извратить их до уровня грязной статейки! Как ты мог написать такую ложь? Зачем тебе это?
– Здесь ничего не извращено, Белль. Я узнал кое-что… такое, что тебе было не известно. Мне жаль, что ты узнала об этом вот так, но клянусь, каждое слово здесь – правда.
– Я тебе не верю!
Разве можно тебя винить? Слова из моих уст звучат неуклюже, напоминая мольбу человека, пойманного на лжи. Всю дорогу домой я репетировал, как я тебе расскажу, с чего начну, какие фразы использую, но сейчас ничего не могу вспомнить. Я совершенно не готов к мощи твоего гнева.
– Позволь мне объяснить, – слабым голосом говорю я. – Давай присядем…
– Там написано, что моя мать была еврейкой. И что отец… что он…
– Она правда была еврейкой, – говорю я тихо. – И он действительно так поступил.
Ты замираешь с широко раскрытыми и словно невидящими глазами, пытаясь осмыслить услышанное.
– Я знаю, это тяжело принять, Белль, но так и было. Отец упрятал твою мать в сумасшедший дом. Но не из-за болезни, а потому, что он ее стыдился. У него появились новые друзья – люди из мира политики, – и он хотел скрыть тот факт, что женат на еврейке.
– Нет. – Ты мотаешь головой, будто стараясь отмахнуться от моих слов как от роя пчел. – Моя мать была француженкой.
