– Я не оправдываюсь. Я согласна, что была неправа. Не важно, что произошло, в любом случае я не имела права скрывать от тебя Закари. – Слезы затуманивают мое зрение. – Не знаю, как еще это сказать и что еще сделать.
Он стоит с непреклонным видом, скрестив руки на груди, широко расставив ноги.
– Чего ты хочешь?
Я с удивлением вскидываю голову.
– Чего я хочу?
– К чему это все? Наверное, ты просила меня сюда приехать с какой-то целью. Что же это?
– Я хотела наладить отношения между нами. Сказать тебе, что была неправа. Ужасно и непростительно неправа – и все равно просить прощения. – Жду ответа, не зная, произвели ли мои слова какой-либо эффект, но выражение его лица остается пустым. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста.
На его скулах перекатываются желваки.
– Каких слов ты от меня ждешь?
– Любых. Не знаю. Скажи, что мы будем делать дальше.
– Ничего, Мэриан. После этого…
От боли зажмуриваюсь, потом киваю.
– Да. Ясно. Ну, как бы то ни было, ты должен знать, что Закари – концертирующий скрипач Чикагского симфонического оркестра, а в июне он женится.
– Что ж, по крайней мере, я еще не все пропустил.
Каменная маска на его лице разбивается у меня на глазах, и я чувствую, как вместе с этим разбивается мое сердце.
– Не знаю, сколько раз я должна извиняться, Хеми, но я повторю это столько раз, сколько потребуется. Я буду говорить это всегда.
Он качает головой, его глаза мрачны и пусты.
– Все эти годы я задавался вопросом, могло ли все закончиться иначе. Я вспоминал то, что было между нами, думал обо всем, что нам предстояло увидеть и сделать, и гадал, есть ли способ вернуть все обратно. Вот почему я пришел вчера вечером. Чтобы проверить, есть ли шанс. Сегодня, на одно безумное мгновение, когда я поцеловал тебя и ты ответила на поцелуй, мне показалось, что такое возможно. Теперь я вижу, как тщетны были мои надежды. Закари был нашим шансом. После всех обид и долгих лет разлуки он помог бы нам все вернуть. Возможно, нам удалось бы спасти что-то из той жизни, о которой мы мечтали. Но не теперь. И самое ужасное, что на этот раз не получится винить посторонних. Письмо, статья – тогда был виноват кто-то другой. Вредители, как ты их назвала. Но
Он хватает пальто с подлокотника дивана и, не оборачиваясь, направляется в холл. Смотрю ему вслед и не нахожу слов, которые заставили бы его остаться. Все слова я израсходовала. А он все равно не желает их слышать.
Хлопает входная дверь, и наступает оглушительная тишина – эхо небытия, грозящее меня уничтожить. Абсолютная окончательность. Я беру фотографию Закари с бара, где ее оставил Хеми, и смотрю на лицо нашего сына. Лицо его отца. Я надеялась облегчить душу, но чувствую лишь боль старых ран.
«Мне всегда казалось, что закрыть книгу – это все равно как поставить на паузу кинофильм: персонажи замирают в своем остановившемся мире и ждут, затаив дыхание, когда читатель вернется и снова их оживит – словно поцелуй принца в сказке».
Веранда всегда была моей любимой частью дома, моим убежищем на краю моря. Я сижу здесь с тех пор, как ушел Хеми, не включая света, и слушаю шум волн. Луна скрыта за облаками, и темнота кажется тяжелой, пустой – и в то же время наполненной образами прошлого.
Я позвонила Закари и рассказала ему об отце. Изложила все, что мать может поведать взрослому сыну. Все факты, имена и места. Закари принял это так, как я и ожидала – как он всегда все принимал, – и только спросил, все ли со мной в порядке. Я ответила, что все хорошо. Это ложь, но иногда так проще.
Я также пыталась позвонить Илезе, но та не брала трубку. Попробую еще раз завтра, если к тому времени брат ей все не расскажет. У них всегда была тесная связь, они каждый раз точно чувствовали, когда другому нужно подставить плечо.
Теперь все кончено. Последний покров упал. Больше никаких тайн, ожидающих разгадки. В этом есть своеобразное ощущение завершенности, хотя и не совсем такой, какую я ждала.
На столе передо мной лежат книги – моя и Хеми. Не знаю, зачем я принесла их сюда. Конечно, не для чтения. Возможно, чтобы увидеть их вместе в последний раз. Завтра я разожгу огонь в гостиной и сделаю то, что велела сделать Дикки много лет назад, – сожгу. Мое прошлое и прошлое Хеми исчезнет в дыму. Вполне уместно, чтобы страсть, которая когда-то горела так ярко – возможно, слишком ярко, – наконец-то погасла. Своего рода успокоение.
Но придет ли оно?
Более сорока лет я притворялась, что оставила все в прошлом, отгораживаясь от того времени, от тех воспоминаний. А потом за двадцать четыре часа – на самом деле даже быстрее – отбросила всю осторожность. Увидев его лицо, позволила себе вспомнить, ощутить его руки, его губы, позволила себе надеяться.
