Это — о песнях, об атмосфере на съемках, о настроении актера в тот период. А что образ, созданный им в «Вертикали»? Этот парень в бороде и с гитарой, с невиданной сноровкой, — актер этому учился, — владеющий аппаратурой радиста, не глядя справляющийся со всем этим сложным хозяйством? Несмотря на всевозможные его умения, на твердый, серьезный взгляд, на солидную, темную бороду, — он все же вызывает к себе сочувствие. Тогда, когда тоскует по далеким от его палатки вершинам гор, куда не взяли его с собой альпинисты. Почему не взяли? Не обладает соответствующим здоровьем? Просто потому, что радист должен оставаться внизу? Или за какие-нибудь прошлые провинности, о которых кинозритель может лишь гадать, слушая, как шагающих по снежным кручам альпинистов сопровождает за кадром еще одна песня Высоцкого, служащая великолепным героическим фоном: «Если друг оказался вдруг, и не друг и не враг, а так… Вверх таких не берут, и тут о таких — не поют…».
На этой картине Высоцкий сделал решительную попытку в чем-то уйти от мхатовской школы. Он по рождению явно не был мхатовцем, как уже говорилось выше. Ему свойственно было эмоциональное подчеркивание смысла сказанных слов, очень энергичная игра и почти отсутствие «жизнеподобных» полутонов. У него было свое жизнеподобие, свойственное его психофизическому устройству, — вахтанговское, брехтовское, таганское. К тому же теперь он работал с Любимовым. Мхатовец произнес бы слова «стоянка у них там роскошная» гораздо приглушенней во всех смыслах, чем это сделал Высоцкий. Слово «роскошная» произносится им со страстью, с каким-то нескрываемым страданием. Фраза «Да это я от зависти» — в ней тоже играет, рвется, страдает, тоскует — каждое слово. Недаром Леонид Филатов через много лет скажет о методе произнесения слов Высоцким: «Это не наши скороговорочки… Это не наш шопоток». Скоро наступит время, когда актер сможет проговаривать любой текст так, что даже шопот его будет слышен в самом последнем ряду балкона.
А пока… Прекрасные операторские съемки создавали романтическую атмосферу не только на снежных вершинах, но и внизу, где вдвоем с красивым доктором Ларисой стоял радист Володя и с грустью отвергнутого влюбленного смотрел на сверкающие горы. Несмотря на свою недосягаемость, они приносили какое-то необъяснимое успокоение, умиротворение, радость. И актер в свои двадцать восемь лет был увлечен ролью, песнями, всем окружением, он был молод, ему шла эта темная, роскошная борода, и на все вокруг он смотрел глазами, особенно ясными под темной контрастной линией бровей. И он уже считал, как и его товарищи, — реальные альпинисты, — что ни гроза в горах, ни камни, ни лавины не страшны, а, напротив, даже красивы… Все вокруг дышало романтикой, и образ, созданный Высоцким — тоже.
— Лариса Анатольевна, Вы снимались с Высоцким в «Вертикали», в том первом фильме, который принес ему еще большую популярность, дал ей, что ли, качественный скачок. С этого фильма он становится уже известен не как автор-исполнитель «шалав» (блатных песен), а совсем других песен, я бы назвала их лирикогероическими. Они были написаны так непривычно-нестандартно и так красиво, что пели их много лет с таким энтузиазмом, словно они созданы только что. Вам он, кажется, посвятил «Скалолазку»?
— Мне он посвятил не «Скалолазку», хотя кое-кто из наших общих знакомых так утверждал. Мне он написал «Куда мне до нее, // Она была в Париже, // Ей сам Марсель Марсо чего-й-то говорил». Непосвященному уху кажется, что если скалолазка, то значит мне, потому что в горах снимались, на скалы вместе лазили, а если «она была в Париже», то Марине Влади. Ей он посвятил другие, сильнейшие лирические песни, а это была так, шуточная… А я в то время действительно много ездила, рассказывала о своих впечатлениях, и Высоцкий вот так выразил наши разговоры в песне.
— А что бы Вы могли рассказать непосредственно о «Вертикали» и о Высоцком?
