После картины мы подружились семьями. К нам в дом он мог придти в три часа ночи, в пять часов утра, — для него временного запрета, границы — не существовало. Наши двери были всегда открыты для него, и он знал это. Он был молчалив по сути своей, но в те годы всегда пел не только с удовольствием, но и без устали. Никто к нему «с ножом к горлу» не приставал: пой, мол! Он сам брал гитару и пел когда хотел и что хотел.
Помню интересную историю с гитарой известного актера Алексея Дикого. Его вдову звали Александрой Александровной, я у нее когда-то снимала комнату и впоследствии тоже не раззнакомилась. Однажды мы с Володей приходим к ней в гости, и вдруг он видит на стене гитару. Ее когда-то цыгане подарили Алексею Денисовичу, так она и осталась у его вдовы. Володя просил настойчиво: продайте, да продайте мне эту гитару… Он и пел неоднократно для Александры Александровны, и она в восторг приходила, и понимала, конечно, что нельзя не уступить такому человеку гитару. Но долго не решалась расстаться с мужниной памятью. Наконец, согласилась: очень нуждалась в деньгах. Так-то у нас вдовы народных артистов живут! Продала за сто рублей, и мы еще ахали: ах, как дорого, мол! Да, в то время казалось, что дорого, мы ведь терпели во всем недостатки. Ну, Володя гитару отреставрировал и очень ее потом берег. На концерты и в компании редко брал с собой, он ее дома хранил. Это была какая-то породистая, интересная гитара…
— Что бы Вы хотели сказать о Высоцком, как об актере?
— Володя страстный актер, такой же страстный, как и человек. Ему, конечно, очень свойственен был открытый темперамент, но когда темперамент надо было проявлять закрыто, он умел это делать и молча: все читалось на его лице! Что же касается открытости… Вы его Хлопушу видели в «Пугачеве»? Я всегда невольно зажмуривала глаза, как при взгляде в бездну кромешную, когда он рвался на сцене из опутывающих его веревок и кричал: «Покажите мне этого человека!!» Мне казалось, что и у него мороз по коже пробегал тогда, не только у зрителей. Там, где сдерживали его веревками, он так их натягивал, что на руках его лопалась кожа, сочилась кровь! Но когда он был Хлопушей, ему становилось не до собственной физической боли. Такой это был актер! Часто играл очень сдержанно, он и так и эдак мог. Мне кажется, что он по своей актерской сущности чем-то напоминает Жана Габена. Простотой, отсутствием суетливости. Оба они — значительные. Есть один диск с Володиными песнями, выпущенный во Франции. Там он в такой симпатичнейшей кепке и с сигаретой во рту, так даже и внешне напоминал Жана Габена. Простое лицо, естественное выражение, искренний взгляд.
Ах, если б ему давали такие же значительные роли в кино, какие играл Жан Габен! Каким бы он запомнился актером, сколько нового подарил бы этой профессии! Мало его запечатлели на пленке. В кино ему не везло, и это было для всех заметно. По сути, больших ролей, существенных, у него не больше четырех-пяти. Это — Жеглов, Дон Гуан, Бродский-Воронов и, конечно, офицер Брусенцов. Там вырезали очень много, потому что он переигрывал остальных актеров, и его роль, роль белого офицера, становилась положительной, Брусенцову сочувствовали зрители…
— Вот Валерий Фрид вспоминает, что на самом-то деле роль оставили почти в неприкосновенном виде, только одну сцену в каюте вырезали, но, мол, — пишет Фрид, — качественно эта купюра на роль не повлияла.
— Они авторы, у них — свои соображения, балансы, соответствия. А Володя переживал страшно этот «вырез» сцены в каюте, — большой, ключевой, где вся философия и переживания Брусенцова раскрывались. Но был, конечно, перекос в сторону Брусенцова, а тогда это считалось не модным.
Володя подтягивал каждого, с кем играл, любого актера. Как это у него получалось? Кто в такую тайну может вторгнуться? Это — сила его дара и характера. Он хотел, чтобы игра была, чтобы образ выстраивался не только у него, но и у партнера. Заметьте, — Конкин в «Месте встрече…» сразу «линяет» без Высоцкого, становится серым, невидным, ординарным. У Высоцкого были сильнейшие биотоки, они зажигали партнера. И слух — абсолютный слух. Он сразу чувствовал фальшь, делал замечания, давал интересные советы. К нему очень прислушивались, потому что в нем была сила созидателя, правда и убежденность.
На «Вертикали» мы страшно боялись как бы Володя не сорвался. Нас еще Говорухин страшил каждый день: смотрите, не давайте ему ни капли, наблюдайте во все глаза, чтобы никто ему рюмки не поднес! Иначе будет сорвана съемка. И вообще — опасно в горах: щели, камнепады, пропадет человек ни за грош! Мы и следили с трепетом в душе… Но он в то время вообще не брал в рот спиртного, а потом были еще года два полной трезвости. А сколько соблазнов вокруг! Надо характер, выдержку иметь, чтобы глядеть на то, как звенят бокалы, как пьют, а самому лишь смотреть.
