А вторая песня прозвучала несколько неожиданно. Она была посвящена Марине Влади, причем в острый период ожидания ее приезда в Москву, когда Высоцкий был еще в полной неуверенности — любит ли его Колдунья, полюбит ли? Отношения тех дней между Высоцким и его будущей женой можно охарактеризовать очень кратко. Влади: «…все это очень хорошо, но я-то в тебя не влюблена!» Высоцкий (из упомянутой песни): «Ведь поможешь ты мне, Господи, не дозволишь жизнь скомкати…».
И вот авторы фильма, — или сам Высоцкий? — решили, что эта песня должна характеризовать силу любви Рябого к Нюрке. На фоне тайги, ее огромных просторов вдруг загремел — за кадром — голос Высоцкого:
Манера выражения чувства в первых двух строчках вполне могла бы принадлежать Рябому, но что касается Мадонны Рафаэля, — то знал ли что-нибудь о ней Иван Рябой? Выручают такое «соседство» Рябого с Мадонной: во-первых, характер исполнения песни Высоцким, — суровый, грозный, как бы судьбинный для его героя, а во-вторых, — песня звучит за кадром и может быть воспринята как тема состояния души влюбленного. В кадре сочетание этого героя Высоцкого с такой романтической, красивой песней было бы просто немыслимо.
В этой же киноэкспедиции Высоцкий написал и свою знаменитую «Баньку»:
В ней имя Марины Влади упоминается уже конкретно:
Песня произвела огромное впечатление на Станислава Говорухина. Кто-то из друзей Высоцкого, выслушав «Баньку», даже сказал: «Гениальная песня! А знаешь ли ты, что все остальное, что ты до сих пор написал — по сравнению с «Банькой» — детские игрушки?!» Последнее восклицание было все-таки преувеличением «Баньки» и недооценкой многих, уже прекрасных песен Высоцкого.
К 1968-му году слава Высоцкого достигла широчайшего размаха. Его называли выразителем, — а часто и властителем дум, — современного ему поколения. Сегодня можно сделать поправку: и не только современного. Прошло долгих двенадцать лет как нет с нами Высоцкого, а он до сих пор для нас — и живой и современный.
Признание народа было полным, и многие режиссеры стремились пригласить Высоцкого в свои киногруппы. Теперь уже не только ради песен, — он рос и усложнялся как драматический актер с каждой новой работой.
А на другом полюсе — в официальных кругах — сформировалась устойчивая точка зрения, легко выражаемая классическим «не пущать» [10]: слишком уже ярко и образно обнажал Высоцкий наши болевые точки, в то время как задачей начальства было обратным: затушевывать их. Так многие роли пропали для Высоцкого. Пропали они и для кинематографа!
Но были работы, которые кино- и теленачальство с удовольствием разрешало актеру: так называемые отрицательные роли. Такое рассуждение им казалось логичным и даже «перспективным» для падения популярности Высоцкого: ведь многие зрители обычно склонны отождествлять актеров с их героями.
Но с Высоцким у зрителей большей частью получалось «все наоборот»: он заставлял сочувствовать и отрицательным своим героям!
Таким примером служит образ белогвардейского поручика Брусенцова в фильме Евгения Карелова «Служили два товарища».
В 60-е годы историки, в основном, были далеки от мысли драматизировать белое движение, думать о его героике, которая тоже не могла не иметь места. Белую гвардию трактовали как явление отрицательное.
И вот, Александр Брусенцов, который в конце 60-х считался — официально — «отрицательным», в начале 90-х — такая счастливая метаморфоза! — стал положительным. Но здесь нужно остановить наше внимание очень серьезно: новую оценку Брусенцову принесла отнюдь не только эпоха. Это Высоцкий своего Брусенцова, такого, как понимают его теперь, создал еще в 1968-м году.
…Революция октября 1917 года победила, и остатки белой армии отступали к Перекопу, в Крым. Некоторые — малое число — раздумывали над тем, что надо бы остаться на родине, в России. Так рассуждала сестра милосердия Саша, интеллигентная, милая женщина, за полчаса до гибели Брусенцова ставшая его женой: «Останемся, мы не сможем там жить, среди чужих…». Увы, — те, кто остались, — поплатились жизнью. Те, кто уехал — стали шоферами во Франции. Цвет русской интеллигенции так или иначе был обречен в Октябре 1917 года. Брусенцов — тоже.
