В фильме есть такая сцена, когда он бьет Софи по лицу, стараясь этим доказать, что театр не занимается политикой, что он ревнует Софи за то, что она якобы принимает подарки от виконта.
— Что, он на самом деле Вас бьет?
— Бьет, и очень сильно, и несколько дублей снимали, повторяя эти пощечины… А иначе не было бы отдачи со стороны моей героини, и не было бы веры в то, что пощечины — реальные. На такие вещи мы, актеры, не реагируем, не имеем права обижаться…
Бенгальский, конечно, не трус. Но, идя на рискованные дела, он должен отводить от себя подозрения. И задание нельзя провалить и, — это ясно показывает актер зрителю, без слов показывает, одними глазами, — его герой любит жизнь! Одним из примеров таких отводов является забавная сцена с филерами. Они посланы следить за Бенгальским — тот пускается с ними в наступательный разговор. Они робко оправдываются перед поднадзорным Бенгальским: «Да мы что, да мы только…», а он кричит на них начальственным тоном: «Молчать! Как стоите! На место! Мерзавцы! Я на вас начальнику жандармерии пожалуюсь!». Это выглядит комично: персонажи поменялись функциями.
Наклеенные бороды, переодевания почти весь фильм сопутствуют актеру. И все это привычно для Бенгальского, который не столько Жорж Бенгальский, сколько Николай Коваленко, занятый, конечно, меньше театром, — больше революцией.
Но переодевание в нищего выходит за рамки обычного. Актер в этом виде по-настоящему жалок («Подайте бедному горемыке одну копеечку, одну копеечку…»), его герой — почти загнан в угол. И когда он передает рабочему Максиму очередные листовки, и тот — не без остроумия — комментирует «наряд» нищего («…В Киеве ты, уже, конечно, придешь в шкуре и с каменным топором»), то зритель почти уверен, что герой Высоцкого больше никуда и никогда не придет. Такое ощущение рождается от крайней усталости, которую так естественно и трогательно передает актер. Он играет это состояние в полном соответствии со своим ответом Максиму: «В Киеве, вероятно, приду не я… Я уже иссяк».
Вернемся к вопросу: любит ли герой Высоцкого Софи? Высоцкий не прилагает усилий к тому, чтобы зрителя в этом чувстве Бенгальского-Коваленко убедить, а слова человека с утомленным лицом и совсем уж не бодрой походкой остаются лишь словами, похожими на грустную шутку: «…а я уже говорил, что люблю тебя?… Только, пожалуйста, подумайте серьезно, потому что в Петербург приезжает князь Бобруйский-Думбадзе. А он, вероятно, тоже будет просить вашей руки, мадемуазель». Лионелла Пырьева считает, что такое — шутливое и краткое — признание в любви — это издержки сценария и режиссуры: на фоне опасностей, а отчасти и романтики революции любовь ее героини и героя Высоцкого могла бы выглядеть гораздо ярче.
Надо сказать, что, судя по киноролям, Высоцкий, обладающий огромным потенциалом нежности, страсти и способности к увлечениям в своей реальной жизни, отрицательно относился к любви на экране. Его герои в кинематографе не были захвачены этим чувством, увлекательным для зрителя и делающим многие сюжеты более интересными. Какой-то темной страстью обуреваем, правда, Иван Рябой из «Хозяина тайги», но это не то чувство, которое делает честь человечеству. Если бы мы на этой странице перечислили все его роли, то получили бы полное право сказать, что герои Владимира Высоцкого — не любят. Но этого права нас, к счастью, лишает последняя роль актера, великая его роль — Дон Гуан из «Маленьких трагедий». Для Высоцкого было, видимо, очень важно не профанировать высокое чувство в тривиальных фильмах. Стихи Пушкина дали ему возможность сказать, наконец, с экрана, что такое, по его мнению, — любовь.
Итак, не чувствуется ничего и близкого любви, которую должен по сценарию испытывать Бенгальский-Коваленко к Софи. Так играет Высоцкий. На совет, например, одного из артистов одесского варьете «Не опоздайте на поезд», он равнодушно, почти уныло (но в нем слышится и очень скрытая тревога — предчувствие драмы!) отвечает: «Ну, никогда! Это же будет наше свадебное путешествие». Счастливого жениха не видится в герое Высоцкого. Разве что все это он глубоко, очень глубоко прячет? Так глубоко, что, увы, этого не видит и зритель?
В последней сцене с участием Высоцкого начальник одесской жандармерии (Е. Копелян) вступает в яростную драку с разоблаченным им Бенгальским-Коваленко. Драться умел Высоцкий и в реальной жизни со знанием дела, и его Коваленко дважды, сильно, красиво, бросал шефа жандармов на пол склада костюмов варьете. Но одержать победу над Думбадзе ему все-таки не удалось: тот, до-нельзя избитый, лежащий на полу, прицелился, выстрелил и смертельно ранил Николая Коваленко в живот. И вот он идет — медленно, трудно, от стояка, по стенке, мимо Думбадзе, не обращая на недавнего врага больше никакого внимания. Жизнь уходила, и было уже ни до чего, ни до кого. Это состояние своего героя актер передает с глубочайшим трагизмом.
