Прощаясь с девушкой, Григорич еле поднялся, обнаружив напряжение в районе паха, и еще больше смутился от того, что этот казус заметила Ева, которая усмехнулась и удовлетворенно щелкнула зубками. Повернувшись на животик, и снова выгнув попу со слегка спущенными по бедрам трусиками, она одарила Григорича очаровательной улыбкой и пожелала приятного отдыха.
В своем домике Григорич с Ритой начинали потихоньку обустраиваться, создавая некое подобие домашнего уюта. Вооружившись молотком и отверткой, Григорич под руководством жены подбивал, подкручивал, подключал. Обладающая тонким вкусом и заботливой душой Рита развешивала шторки, украшала комнатку и кухню-веранду цветами и благодаря маленькой газовой плите и заполненному припасами холодильнику из кухни по всему домику разносились вкусные ароматы яств. Обоих домочадцев радовал вид из огромного на всю стену от пола до потолка французского окна, увитого снаружи диким виноградом и жимолостью. Из кухни с таким окном не хотелось уходить — вот так засиживались Рита с Григоричем в креслах за большим столом и любовались природой, сонно потягиваясь и ведя ленивые беседы-мечты, избегая каких-то сложных тем, особенно связанных с Быдловичами. В самом деле, погружаясь в атмосферу расслабленности, при отсутствии беготни и нервотрепки от давящих на тебя хищников и угнетающих бытовых проблем, сразу чувствуешь накопившуюся усталость. Под ее мощной властью, лишенный всякой энергии, бродишь как амеба и не способен ни соображать, ни что-то решать, а только поражаешься, как у организма до сих пор хватало сил выдерживать неимоверные нагрузки.
Несмотря на близость к пляжу, Рите не нравилось загорать, она вообще ненавидела солнце, хотя плавать любила и проводила много времени в реке, подтрунивая над мужем, который сгорая от стыда из-за боязни воды, плескался у берега. Сотню раз пыталась она затащить Григорича в воду и научить плавать, но тот ни в какую. Правда, после общения с Евой, Григорич вдруг почувствовал в себе невесть откуда прилившие силы и приободренный, бросился на волну. После нескольких судорожных пассов, какие, наверное, делают птенцы-желторотики, впервые выпавшие из гнезда в естественной надежде взлететь, инстинкт самосохранения напомнил Григоричу, что как бы тому на радостях не утонуть. Обозленный же на собственное неумение держаться на воде, он все-таки пытался барахтаться, отгоняя от себя удивленных и испуганных пловцов, вскрикивая при этом что-то смачно матерное. Григоричу казалось, что если мат зачастую помогает правильнее выразить мысль души, много веков решая запутанные проблемы между людьми, то почему бы ему с таким же успехом не подкрепить невинное желание неумехи проплыть пару-тройку километров. Довольно скоро пришлось смириться с тем, что на мате далеко не уплывешь. Единственное, чего удалось добиться — так это снять животное напряжение между ног, оставленное от незримой животной силы манкой женщины, которую Григорич до сих пор ощущал на себе, как бандар-лог от власти Каа. В воде сделалось намного легче, и он еще пытался контролировать движения рук и ног в надежде на чудо. Чуда не произошло, а острые прикосновения игривых мальков к лодыжкам горе-пловца заставили Григорича прекратить совершать глупые конвульсии, испугаться и ринуться к берегу.
Вернувшись в домик, где Рита встречала его с миской клубники в сметане, Григорич плюхнулся в кресло и сразу же с гордостью соврал, что сумел проплыть целых два метра.
— По воде? — поинтересовалась жена с иронией в глазах, указывая на грязные от мокрого песка и прилипшей гальки с ракушками шорты. Григорич надулся, но не обиделся, а с жаром стал рассказывать, как прошла встреча с режиссершей.
— Дай Бог, — серьезно сказала Рита. — А как же английский?
— Завтра начнем, — ответил муж и облизнулся при виде вкусно жующей жены, требуя себе тоже клубники. Рита удивленно вскинула брови.
— Я думала, ты сыт, — сказала она и прыснула от смеха. Но перехватив укоризненный взгляд мужа, встала с кресла и пошла за новой порцией ягод. — А ты пока сметаны достань из холодильника.
На двусмысленность просьбы и неиссякаемый иронично-игривый тон Риты, Григорич бросил в жену свернутую газету и вскрикнул:
— Пошлячка!
