Григорич оделся с намерением выйти пройтись по бульвару развеяться и осмыслить результаты эксперимента, а заодно и решить, о чем же писать короткометражную комедию. На улице было солнечно, теплый сентябрь ласковым ветерком сдувал остатки домашних истерик, и возникало приятное ощущение, что сегодня Григоричу все будет по плечу и ему таки улыбнется долгожданная удача. Он и сам улыбался ей навстречу, как вдруг его одернули за руку и словно откуда-то из тумана послышался надтреснутый голос:
— Эй, ты что, одноклассниц перестал узнавать? Хорош индюк. Все как школе — в своих думах.
Голос оказался знакомым и инстинктивно обрадовал Григорича, потому как принадлежал одной из самых красивых девочек в их классе — отличнице Анжеле Крошкиной. Он даже несколько дней был влюблен в маленькую лапочку с дивной косой, застенчивой улыбкой и мягкой кошачьей походкой, от которой все сходили с ума. Сразу хотелось обнять, пригреть ее на груди и по-рыцарски защитить от какого-нибудь обидчика.
— Как жизнь, Анжелка? — радостно воскликнул Григорич, намереваясь заключить в объятья миниатюрную подругу, которую не видел уже лет тридцать, как вдруг обомлел и отшатнулся. Секунд пять Григорич осматривался, мысленно задаваясь вопросом: «А где же Крошкина?» Но вместо крошки перед ним возвышалась дородная бабка с мелкими красными прожилками на толстых пунцовых щеках, мешками под глазами и с седоватым ежиком на голове. Ко всему прочему от Анжелы здорово разило перегаром.
— Да все лады, старик, — слегка осипшим голосом сказала женщина, обнажая рот с дырками меж зубов, и протянула для приветствия руку. Григорич заметил огрубелые пальцы Анжелы с грязными огрызенными ногтями и почувствовал к ней отвращение, но все же вымучил вялую улыбку. Ему тут же захотелось сослаться на занятость и скорей исчезнуть, чтобы окончательно не разочароваться в идеалах юности и не дать выветриться из памяти образ той Анжелы, которую запомнил со школьной скамьи. Теперешняя же Анжела выглядела несправедливо другой — вставшей совсем с иной скамьи.
— Ты прям не в себе, — рассмеялась бывшая одноклассница, потрясая Григорича за хрупкие плечи своими здоровыми лапищами. — Ну как ты? Что ты? Где ты?
— Работал преподавателем, — сказал Григорич, потом переводчиком на заводе, теперь вот вольная птица.
При полном неприятии облика Анжелы нынешней, Григорича охватывали все же амбивалентные ощущения. Он не мог не заметить, что несмотря на печальную зримую реальность, оставалось в женщине что-то такое родное, теплое, ностальгически притягивающее из далекого-далекого прошлого. И чтобы хоть на миг вернуться туда, Григорич готов был не верить глазам своим, а воспринимать Анжелу все той же застенчивой куколкой, которая пела, — ах, как она чудесно пела, — на выпускном вечере песню Натальи Штурм, как там:
Каждый, кто затаив дыхание, слушал голос Анжелы в тот момент, был убежден, что она обращалась именно к нему. У многих в глазах стояли слезы. Убежден был тогда и Григорич.
Под влиянием нахлынувших воспоминаний он пригласил Анжелу посидеть в открытом кафе, и хоть пару минуточек поболтать о жизни. Он хотел больше узнать о ней, услышать, например, о ее трагической судьбе, о потере ребенка, о несправедливой судимости или чем-то подобном, чтобы хоть как-то оправдать ту жестокую реальность, с которой никак не мог смириться. Не обращая внимания на легкую косолапость женщины, Григорич галантно проводил ее к столику, заказал себе пива и обратился к Анжеле. Та медлила. В течение последних минут Анжела очень внимательно наблюдала за Григоричем. В ней тоже происходила какая-то внутренняя ломка, что-то мимолетно прекрасное поблескивало в некогда очаровательных глазах, и показная бодрость, какая бывает у алкашей по отношению к собутыльникам перед самой пьянкой, постепенно стала исчезать. Щеки Анжелы покрылись тем румянцем, который появляется в моменты невыразимой стыдливости. Она заерзала на стуле, откашлялась и попросила официанта принести чашечку кофе, если ее спутник не возражает. Да! Это была сейчас та Анжела, пусть ненадолго, но все та же — родная, пахнувшая домашним печеньем скромная девочка, которая так чудесно пела и пела она только для Григорича. И только для него она сейчас возненавидела себя и захотела снова…. Ах, сколько же лет прошло.
— Прости, — шепотом произнесла она, похлопала себя по карманам штанов, привычным жестом вытащила чуть помятый платочек и осеклась, взглянув на бывшего одноклассника — холеного, гладко выбритого, с аккуратно уложенными волосами интеллигентного джентльмена, который смотрел на нее с нескрываемым сожалением.
Я сейчас, — тихо сказала Анжела и сжав в руке платок, а во рту зубы, удалилась в туалет.
