В Мехико Бальмис выяснил, что дети, участвовавшие в экспедиции, покинули приют. Карл IV сдержал свое слово, данное в тот достопамятный день во дворце Ла-Гранха. Он поручил вице-королю Педро де Гарибаю взять на себя ответственность за судьбы детей, дав задание забрать их из Приюта для бедных, куда его бесчувственный предшественник их поместил. Когда Бальмис пришел в Патриотическую школу, там еще училось четверо мальчиков. Остальные были разобраны по семьям или усыновлены. Одного из них взял к себе хирург, другого – ректор школы Сан-Педро. Двоих усыновил директор приюта Сан-Николаса, а троих – приюта Сан-Хасинто. Один купец из Иксмикильпана забрал к себе маленького Анисето. Его приятеля Андреса Найю усыновил священник, но через три дня мальчишка сбежал. Когда ребенка поймали, он заявил, что не хочет возвращаться к священнику, поскольку тот делает «дурные вещи». Бальмис обнаружил этого мальчика в Патриотической школе; тот учился на плотника и казался вполне довольным. В конечном итоге, думал Бальмис, несмотря на ту борьбу, которую ему пришлось вести во имя исполнения королевского распоряжения, судьба детей сложилась в Мехико лучше, чем могла бы сложиться в Ла-Корунье или в Мадриде.
«Знает ли Исабель о дальнейшей участи детей? – спрашивал себя Бальмис, пока ехал в дилижансе, направляясь в Пуэблу. – Как она живет? Не захочет ли вернуться в Испанию?» Путь в Пуэблу занял вдвое больше времени, чем обычно: дороги были ненадежны, повстанцы останавливали транспорт, обыскивали пассажиров, а порой и брали с них мзду. Как это бывает, под прикрытием мятежа распоясались бандитские шайки.
Бальмис вспоминал свой первый приезд в Пуэблу и оказанный экспедиции триумфальный прием. Сейчас город лишился былого блеска, фонари не горели, люди на улицах почти не появлялись. Доктор застал Исабель в больнице Сан-Педро, как всегда, в хлопотах. Черты ее лица заострились, щеки слегка впали, пышные волосы были собраны в узел; работала она в снежно-белом халате. Исабель не сразу узнала Бальмиса: он словно стал меньше ростом, взлохмаченная шевелюра по обыкновению стояла дыбом, а лоб избороздили глубокие морщины. Но взгляд его оставался прежним – пронзительным и властным.
– Я рада вас видеть, – поприветствовала его Исабель; когда она тепло улыбнулась, в уголках ее глаз обозначились гусиные лапки.
Бальмис заморгал, втянул шею, потом опять заморгал. От волнения он почти лишился дара речи.
– В последнюю нашу встречу вы попрощались словами «до следующего года в Мадриде», и я устал ждать.
– Я добавила, «если будет на то воля Божья», прекрасно это помню, – рассмеялась Исабель. – Ну, что же, Бог распорядился иначе.
Исабель сохраняла прежнее спокойно-серьезное выражение лица, но Бальмис заметил в ее глазах тень тревоги.
– Как поживают малыши?
– Малыши? Да у них борода длиннее вашей! Изучают право в Университете Мехико, там же, где дон Рикардо получил адвокатскую мантию до того, как перейти в лоно Церкви.
– Полагаю, что его влияние оказалось решающим, когда настало время выбирать будущую профессию.
– Именно так, потому что мои попытки заставить хоть одного из них стать хирургом успехом не увенчались. Скажите, вам что-нибудь известно о Сальвани?
Этот вопрос вызвал у Бальмиса сильнейший приступ тика.
– Он скончался в июле. В Кочабамбе.
Исабель оглушило это известие. Она отвернулась, притворившись, что перебирает флаконы с лекарствами; в действительности ей не хотелось выказывать Бальмису свое волнение.
– Он не ответил на мое письмо… Как он провел последние дни?
– У меня есть вырезка из местной газеты с извещением о его смерти, оно подписано лечащим врачом.
Он достал из кармана бумагу и протянул Исабель; она молча прочитала ее: «В своем доме, приняв причастие нашей святой матери Церкви, в возрасте тридцати трех лет скончался дон Хосеп Сальвани, испанец, холостой, уроженец Серверы. Перед смертью он исповедовался и принял соборование. Подлинность сего документа собственноручно заверяю. Доктор Мельчор де Рибера и Теран».
– И больше вы ничего не знаете?
Бальмис отрицательно покачал головой.
– Он умер в одиночестве?
– Да.
– А вы организовали поминовение? Панихиду в Мадриде?
– Нет, – ответил Бальмис, опустив глаза. – Перед отъездом я только успел сообщить властям о его смерти.
– Во всех газетах, которые до нас доходили из Испании, я читала, какие лавры вам снискала эта экспедиция… Вы даже меня поблагодарили за участие и труды, это делает вам честь… Но вы ни разу не упомянули Сальвани.
– Я слишком долго не получал от него известий, и это вывело меня из себя. Сейчас я понимаю, через какие тяготы ему пришлось пройти, но тогда мне это представлялось в другом свете.
– Вы всегда были слишком суровы к нему.
– Готов признать свою ошибку. Именно я воспрепятствовал его планам получить пост в Индиях. Хотя, по совести говоря, это не уберегло бы его от болезни.
– Я ценю вашу искренность, вы всегда были честны со мной… – Бальмис вздохнул. Он решил, что худшее уже позади, но Исабель добавила: – Но честность не избавляет вас от вины.
– Сам не знаю, почему я так…