Мир, который Исабель наблюдала через иллюминатор, походил на огромный котел кипящего молока; море бурлило вокруг и билось в борта судна под небом, столь грязным и низким, что, казалось, до него можно дотронуться рукой. На залитой водой палубе даже бывалые матросы с трудом удерживались на ногах. День и ночь слышался вой ветра, шум моря и грохот волн, ударяющих в корпус судна. Матросы, врачи и, конечно же, Исабель – все жили в постоянном напряжении, не зная отдыха; передвигаться они могли, лишь крепко цепляясь за поручни и койки. Перепуганные дети плакали, их тошнило. Кандидо перестал считать происходящее развлечением и вскоре, как и все, маялся от рвоты и головокружения. Маленький Бенито пребывал в забытьи, страдая от спазмов и обливаясь холодным потом. Обычные рекомендации – нюхать нашатырный спирт, направить взгляд на горизонт – не срабатывали в этом аду. От ужаса и горя, что сыну так плохо, а она не в силах ничем облегчить его муки и помочь другим детям, у Исабель тоже случился приступ морской болезни – сильный, как никогда прежде, с головокружением и потерей координации. В отчаянии она думала, что вот-вот наступит их смертный час. «Как можно было согласиться участвовать в этой авантюре? – размышляла Исабель. – Как вышло, что я поддалась на уговоры Бальмиса, этого тщеславного чудовища, который за все время ни разу даже не зашел проведать детей?» На самом же деле Бальмис, закрывшись в своей каюте, переживал свою собственную агонию, мучаясь поносом и такой сильной тошнотой, что временами терял сознание. Как мог за ним ухаживал его племянник, санитар Франсиско Пастор. Для несчастных пассажиров уже не существовало ни неба, ни звезд, одни только низкие тучи и взбесившееся море. Они забыли, какой был день недели, какой месяц, и уже не вспоминали о прежней жизни на суше. «Мария Пита» переваливалась с боку на бок, зарывалась носом, уходила в пике, стонала всеми шпангоутами, как дикий зверь под изощренной пыткой. Внизу матросы отчерпывали воду из отстойников при свете масляной лампы; на их грязных лицах читалось отчаяние и такое изнеможение, словно уже многие годы они трудятся без сна и отдыха, забыв, каково это – носить сухую одежду и ощущать под ногами твердую землю.
В конце концов они причалили к самому крупному из Антильских островов, не туда, куда планировали – в Сантьяго-де-Куба, а туда, куда их пригнал ветер, несколько западнее, к прекрасному городу Сан-Кристобаль-де-ла-Гавана, обнесенному крепостной стеной. Двадцать шестого мая 1804 года, на десять дней позже предусмотренного срока, корвет бросил якорь среди целого леса мачт и парусов, принадлежащих судам всевозможных размеров. Со своей стоянки на рейде измученные пассажиры уныло наблюдали за хлопотливым мельтешением лодок, грузивших сахар, какао и табак на большие корабли. Хотя никто их не ждал, вскоре на борт прибыли члены комиссии Городского совета и увидели, в каком плачевном состоянии находятся путешественники, особенно дети. Они сошли на берег жалкие, грязные, шатаясь и поддерживая друг друга, как раненые бойцы после битвы. Гостей отвели в город; на немощеных улицах роились толпы смуглокожих мужчин и женщин, многие из них были рабами. Благоустроенный особняк генерал-капитана, маркиза де Сомеруэлоса, стоял посреди тропического сада, где по веткам сновали обезьяны, а в клетках заливались разноцветные птицы. В этом подобии рая и была организована встреча экспедиции, в присутствии гарнизонных офицеров и самых именитых граждан из числа землевладельцев и испанских негоциантов.