– Это, конечно, интересная гипотеза, верно? И она привлекает на мои лекции толпы любознательных молодых людей. Но верю ли в эту гипотезу я сам? – Сцепив руки за спиной, Уоллис начал расхаживать по маленькой комнате. – Десять лет назад – летом две тысячи восьмого года – я провел свои первые эксперименты по лишению сна на мышах. Тогда большинство исследований проводилось на дрозофилах, потому что они гораздо дешевле и их проще содержать. Но мышей можно подключить к энцефалографу, а это – неоспоримое преимущество. В экспериментах я стимулировал мышей в тот момент, когда они собирались войти в фазу быстрого сна, где давление сна выше. Потом я давал мышам спать без помех, выделял тех, кто вел себя странно, и копался в их геномах. В конце концов я обнаружил, что все они имеют общую мутацию в определенном гене. Их энцефалограммы показывали необычное количество высокоамплитудных волн сна, то есть они не могли избавиться от давления сна и жили в дремотном изнеможении. Я так и не смог выявить связь между мутировавшим геном и давлением сна, но в итоге мои исследования позволили мне разработать предварительную версию газа-стимулятора – и это все изменило.
Сидевший в кресле Гуру подался вперед.
– Что вы имеете в виду? Что именно изменило, профессор?
– Контрольные мыши, лишенные сна по обычной схеме, жили от одиннадцати до тридцати двух дней. При этом никакой анатомической причины смерти выявлено не было. Они просто падали замертво, либо из-за стресса, либо отказывали органы. Но все мыши, на которых воздействовал стимулирующий газ, умерли в течение четырнадцати дней, и они не просто падали замертво. Они умерли чрезвычайно ужасной смертью.
– Позвольте спросить, профессор, как мыши могут умереть ужасной смертью?
– Первые пять-шесть дней эксперимента они вели себя так же, как контрольные мыши. У них пропадал аппетит, энергетические затраты по сравнению с исходными удваивались, приводя к быстрой потере веса и истощению. Это было вполне ожидаемо. Но затем, между десятым и четырнадцатым днями, они начинали внезапно и остервенело нападать друг на друга. Это не были мелкие стычки от усталости. Это были бои насмерть – и даже за гранью смерти. Потому что всякий раз, когда одна мышь умирала, оставшиеся в живых нападали на ее труп без всякой видимой причины. Выедали глаза, отгрызали лапы и хвост, вспарывали живот и вытягивали внутренности. Мыши так себя не ведут, да и другие животные тоже, за исключением разве что самых развращенных представителей нашего вида. А когда оставалась одна последняя мышь, она обращала всю ярость на себя и наносила себе раны, пока они не оказывались смертельными. Вот так, друг мой, мышь может умереть ужасной смертью.
– То есть контрольные мыши ведут себя нормально и умирают по естественным причинам, – заговорил Гуру. – Тогда почему же мыши, на которых воздействовал стимулирующий газ, вели себя так необычно?
– Этот вопрос мучил меня многие месяцы, – признался Уоллис. – И однажды утром ответ явился сам собой. Я завтракал, а за соседним столиком сидел священник. Скоро к нему присоединился другой мужчина, то ли приятель, то ли другой священник, но без пасторского воротничка. Так или иначе, они завели разговор на богословскую тему, – я не собирался их подслушивать, они просто сидели рядом, и выбора у меня не было. Я отказался от привычной второй чашки кофе, вернулся домой и начал вспоминать воскресные визиты в церковь в годы моего детства. Вспомнился гимн, который пели прихожане. И мама, которая цитировала Писание и предупреждала меня: нас всех соблазняет сатана и хочет подобраться к нам через сердца…
– И разум, – со значением произнес Гуру. – Только не говорите, профессор, будто мыши, принявшие стимулирующий газ, были одержимы злыми духами?
– Одержимы? – доктор Уоллис пожал плечами. – Я распрощался с религией, Гуру, но слово «одержимый», пожалуй, подходит для описания того, что произошло с этими мышами. Ведь что такое одержимость, как не хаос, охвативший разум? Именно это я и хочу доказать, друг мой. Любой живой организм – от бактерий и вирусов до млекопитающих и людей – представляет собой хаос, только упорядоченный. Другими словами, в каждом из нас кроется безумие, но оно сдерживается врожденными моделями поведения.
– Вы имеете в виду инстинкт? – спросил он.
– Именно, Гуру. Инстинкт – наше руководство по здравому смыслу, если угодно. Представь себе, что у львицы нет материнского инстинкта – бросаться на защиту своих детенышей. Что новорожденная морская черепаха инстинктивно не ползет к океану в поисках безопасности. А сумчатое при рождении не знает, что нужно забираться в сумку матери. Без инстинкта паук не будет знать, как плести паутину. Птица не будет знать, как вить гнездо или добывать червячков. Медведь не уйдет в зимнюю спячку и, скорее всего, умрет от голода. Собака не будет стряхивать воду с шерсти и, вероятно, заболеет. Без инстинкта жизнь превратится в хаос.
– А что же мы? Люди? Мы ведь не марионетки, которые привязаны к инстинкту…
