Арон Вергелис единолично вырабатывал «генеральную линию» издания и бдительно охранял ее «прямизну». Он поддерживал тесные контакты с высокопоставленными функционерами и в аппарате ЦК, и среди московской писательской элиты. Без этих связей журнал никогда не получил бы того особого статуса, которым, несомненно, обладал. Нужно учесть: при советском тоталитарном режиме любое издание, тем более еврейское, да к тому же единственное, постоянно находилось и под жестким контролем идеологического отдела Центрального Комитета, и под недремлющим оком органов госбезопасности.
Вергелис был в высоких инстанциях «своим человеком». Насколько «своим» — со временем, вероятно, откроется. Сам он любил, на лекциях у нас в группе или на заседаниях редколлегии журнала, ввернуть в разговор имя какого-нибудь партийного бонзы, с которым ему довелось давеча «провести пару часов». У пожилых писателей, большинство из которых в годы сталинских гонений на еврейскую культуру прошли через лагеря и теперь предпочитали держаться от властных коридоров как можно дальше, это жонглирование звучными именами вызывало скорее ужас, чем уважение. Вергелис знал это и не раз использовал, чтобы снова и снова демонстрировать запуганным авторам, как высоко он летает и как велика его власть над ними.
Рыжий не любил еврейских писателей. Но он нуждался в них — и не только из-за их произведений. С его энергией и дарованием, проявлявшимся почти во всех литературных жанрах, он бы и сам, под разными псевдонимами, вполне мог заполнять каждый журнальный номер стихотворениями, поэмами, прозой, драматургией, публицистикой, критикой, путевыми заметками. Но еврейские писатели, жившие в разных концах СССР, все вместе формировали под обложкой «Советиш геймланд» понятие «еврейская советская литература», а он, Арон Вергелис, руководил ею. Столь значимая позиция — шутка ли, руководитель целой национальной литературы! — поднимала его в глазах начальства и придавала авторитета в «левых кругах» во время бесчисленных выездов на Запад, где он выступал не просто как главный редактор журнала, а от имени всей еврейской советской литературы — равноправной среди прочих «национальных литератур Советского Союза».
Журнал был для него делом жизни. В «Советиш геймланд» он воплотил свое ви́дение периодического издания, которое может и должно выходить на идише после всего, что произошло с еврейской культурой в XX столетии. По натуре человек столичный, Вергелис как главный редактор выпускал журнал, стоявший в одном ряду с «Новым миром», «Знаменем» и другими центральными толстыми литературными журналами на русском языке.
С другой стороны, репутация журнала тоже работала на главного редактора, вознося его в высшие сферы писательской номенклатуры, дозволяя запускать руку в корзину с привилегиями и вкушать те редкостные яства, которые государство выделяло лишь самым преданным и надежным своим слугам. Завидовали ли ему еврейские писатели? Некоторые, наверное, завидовали. Большинство же хорошо знали цену, которую приходится за все эти привилегии платить. Как знали они и то, что Вергелис, отнюдь не отказываясь от вельможного положения, одновременно ни на секунду не прекращал быть поэтом и тружеником, посвятившим себя еврейскому слову.
Немногочисленный штат «Советиш геймланд» очень тепло и сердечно относился к каждому из нашей пятерки «молодых», я бы даже сказал — по-отечески. Кроме теоретических лекций по редактуре и корректуре нам предоставлялась и практика: мы получали по рукописи из «творческого портфеля» редакции — то есть из тех бумажных залежей, что хранил в своем сейфе ответственный секретарь журнала Иосиф Шустер. От нас требовалось прочитать текст, высказать о нем собственное мнение и стилистически «улучшить». Руководил семинаром по редактированию сам главный редактор, Арон Вергелис.
К лекциям своим Вергелис никогда не готовился и, по правде говоря, не слишком ясно представлял, чему и как нас учить. Мы это, разумеется, быстро уловили и неизменно «помогали» ему вопросами, имевшими к теме занятия весьма отдаленное отношение. Ухватившись за вопрос, Вергелис сразу усаживался на своего любимого конька и уже на нем вдохновенно гарцевал вплоть до окончания лекции. Прощаясь с нами, он хитро прибавлял: «Но уж в следующий раз вы меня в сторону не уведете».
