На таких «лекциях» случалось нам услышать немало интересного о довоенной еврейской писательской среде, в частности различные пикантные истории о нем самом и об известных еврейских деятелях. Особенно Вергелис любил вспоминать о тесной дружбе с Эммануилом Казакевичем, или, как он говорил, с Эмкой. Литературной колыбелью Казакевича был Биробиджан, где в начале 1930-х вышел его первый поэтический сборник на идише, но после войны он неожиданно прославился прозаическим произведением на русском языке — повестью «Звезда» (в версии на идише озаглавленной «Грине шотнс» — «Зеленые тени»). С неизменным воодушевлением Вергелис рассказывал о своих зарубежных поездках — это были одновременно и ответственные задания, и сладкие гостинцы, достававшиеся ему из все той же корзины советских привилегий. Так, например, мы узнали, что однажды он чуть не встретился с нобелевским лауреатом Шмуэлем-Йосефом Агноном.
— Даже время уже было назначено, — расписывал Вергелис, размахивая руками, — но сионистские кукловоды убедили Агнона со мной не встречаться. Боялись, похоже, как бы я не уговорил его вернуться к идишу, — и он засмеялся.
В другой раз Рыжий вспомнил, как, будучи в Америке, отказался общаться с Исааком Башевисом-Зиигером, тоже нобелевским лауреатом. Когда один из нас заметил (подобно избалованным мальчишкам, нам дозволялось перечить «старшим»), что, вероятно, в данном случае уже кто-то из вергелисовских «поводырей» воспрепятствовал встрече, редактор-путешественник покраснел, но ответил спокойно:
— Башевис — прекрасный писатель, я бы даже перепечатал какой-нибудь из его рассказов. Но под псевдонимом Варшавский он публикует в «желтой прессе» безобразные фельетончики про нашу страну. Так не подобает себя вести большому мастеру…
Книги Башевиса прятали тогда от нас за семью замками, так же как и еврейскую «желтую прессу», которую сам Вергелис регулярно получал спецпочтой. Теперь-то я знаю — «желтым» изданием, где Варшавский-Башевис печатал свои «фельетончики», являлась нью-йоркская газета «Форвертс».
Ежедневную редакторскую работу в «Советиш геймланд» вели штатные сотрудники: сам Вергелис и его заместитель Хаим Бейдер. Кроме них занимались ею, как правило на дому, Мойни Шульман и московский прозаик Самуил Гордон.
«Редактор, — утверждал Мойни Шульман, — подобен доктору. Он должен лечить только то, что болит, и при этом следить, чтобы прописанные им лекарства ни в коем случае не повредили здоровым органам пациента». Сам Шульман был редактором-стилистом, как говорится, от Бога. Писатели шутили, что он редактирует даже меню, когда сидит в ресторане. Месяцами ждали они, чтобы этот кудесник закончил шлифовать рукопись другого автора и взялся за их собственный манускрипт. О некоторых литераторах злые языки поговаривали, что именно Шульман сделал из них писателей. Когда подобные сплетни доходили до самого Шульмана, тот приходил в негодование: «Работа автора с редактором — интимная связь, осуществляемая через рукопись. Это — болезненный процесс, хирургическая операция, — он продолжал выстраивать свою медицинскую параллель. — Но обе стороны должны заниматься этим с надеждой, что в результате на свет появится здоровый ребенок». Его густые черные брови при этом вздымались над тяжелыми очками с толстыми стеклами, выгибаясь в два вопросительных знака, как будто одна бровь спрашивала у другой: «Ну разве я не права?»
Однажды мне хватило наглости попросить Мойни Шульмана, который вел у нас семинар по еврейской литературе послеоктябрьского периода, «кинуть взгляд» на один короткий рассказик, только что мной написанный. Разумеется, я знал, что Шульман, если согласится, будет читать мой «шедевр» не просто так, а с карандашом в руке. Когда через неделю мы снова встретились, он принялся расхваливать прочитанное. А уж если Шульман что-нибудь хвалил, так делал это всерьез, а совсем не для того, чтобы, избави бог, отделаться от надоедливого автора. Он подчеркивал достоинства моего текста, не утаивал его недостатки — и все это время рылся в своем огромном кожаном портфеле, забитом бумагами и нужными для лекции книгами. Вытащив наконец несколько страничек с одобренным произведением, он передал их мне с комментарием: «Ты совсем не обязан соглашаться с моей редактурой».
Листки были исписаны до черноты. Его твердая рука буквально перепахала каждую строчку. Я попытался пробежать текст глазами, но взгляд постоянно натыкался на его пометки, замечания, исправления, словно мне приходилось идти по перекопанному полю, ступая босыми ногами по острым камешкам. Некоторое время я не решался поднять голову. Где-то в животе закопошилось забытое со школьных лет чувство — как будто я получил от учителя контрольную работу, всю исчирканную красными чернилами.
Шульман, конечно, сразу заметил произошедшую во мне перемену — вся его редактура, очевидно, отразилась на моем лице. Но, подобно опытному доктору, он знал, как разговаривать с пациентами.
— Повторяю, рассказ мне определенно понравился, а то, что ты видишь, — моя каждодневная работа.
