Он подвел меня к двум своим раздутым пластиковым мешкам и, запустив в один из них руку по самое плечо, принялся там что-то искать. Не найдя, предпринял такой же поиск и во втором.
— Вот оно!.. — воскликнул наконец Иона-Джона с детским восторгом, вытаскивая руку из своих закромов.
Извлеченное на свет сокровище он положил на скамейку и, потерев ладонью о ладонь, провозгласил, как иллюзионист после удачного фокус-покуса: «Вуаля!»
Это был узелок. Темно-зеленый, с мелкими желтыми цветочками, рассыпанными по ткани, он напоминал платок моей бабушки со связанными между собой концами. В таком узелке она хранила четыре вещи: маленькую книжечку с потертой обложкой — «Тхинес», зеленый пузырек с нашатырем и футляр с очками, которые брала с собой в синагогу, куда ходила лишь по еврейским праздникам. Она так и называла очки из узелка — «мои праздничные очки». И еще одна вещь была в том узелке спрятана — последнее письмо с фронта, присланное ей сыном, моим дядей Берлом, в честь которого меня и назвали. Он погиб в апреле 1945-го на реке Одер, в Германии. Письмо это двумя из трех своих углов выглядывало из-за растрепанных страничек «Тхинес»…
— Мой тебе подарок! — торжественно изрек Иона-Джона. — Когда пускаешься в дальний путь, нужно прихватить с собой узелок.
— Спасибо за подарок… Но сегодня маршрут у меня такой же, как и вчера: экспрессом
— Ошибаешься. На сей раз твой путь лежит совсем в другом направлении. Хватай узелок и дуй за мной. Время не стоит на месте, поезд уже ждет тебя.
Иона-Джона произнес это так серьезно и категорично, что мне оставалось только без лишних слов взять его подарок и отправиться вслед за ним. Я оглянулся. Несколько пассажиров вертелись с обеих сторон платформы в ожидании поездов, которые в этот поздний час ходили уже редко. Мне бы тоже следовало дождаться своего экспресса и поехать домой, а не тащиться за чернокожим пророком и не позволять вновь провести себя при помощи его телепатических трюков,
Мы спустились с освещенной платформы по узкой лесенке, упиравшейся последней ступенькой в пахнущую сыростью темноту. На мгновение я остановился, не зная, куда поставить ногу.
— Держи глаза настежь, будешь лучше видеть, — услышал я голос своего проводника. — А чтобы веселее шагалось, напомню тебе одну песенку. Ты уже много лет ее не слышал.
И в зловонном воздухе раздался мягкий, басовитый голос Ионы-Джоны:
И правда… Совсем уже позабыл эту веселую песенку, которой нас, мальчишек с «Цыганской махалы», научил Йосл-шамес. Тихонько я подхватил за Ионой-Джоном: «Груша — мне, тебе — компот, и влетает муха в рот…»
Редкие электрические лампочки бросали со стен пучки слабого света на железнодорожные рельсы, вдоль которых мы шагали по узенькой тропинке. Временами что-то под ногами шуршало — наверное, мышь или крыса. В напряженном мозгу вспыхивал сигнал, разносившийся по телу болезненной судорогой: крыса, мерзость… И, как в детстве, наступив на что-нибудь нечистое, дохлую птичку например, я хватал пальцами пучок волос на голове и три раза сплевывал в сторону: «Тьфу, тьфу, тьфу…» Иона-Джона, не останавливаясь, обернулся ко мне лицом. Белки его глаз и ожерелье снежно-белых зубов повисли во тьме, слегка покачиваясь. Мне, конечно, хотелось спросить, куда он меня ведет и что за поезд такой особый ждет меня на станции, до которой добраться можно только через темный туннель. И вообще, с чего это я, как ребенок, позволил завести себя сюда, во чрево Верхнего города — города, в котором там, наверху, шумит и кипит жизнь, самая увлекательная и богатая в мире, вызывающая зависть у миллионов людей…
Ребенком, очутившись в темной комнате, я сразу ощущал собственное исчезновение — поскольку переставал сам себя видеть. Я растворялся в темноте, так же как и все вещи, находившиеся в комнате, пока было светло. От одной этой мысли меня охватывало оцепенение, боязнь сдвинуться с места. Я хотел понять: как это так происходит, что вот видишь ты перед собой все до мелочей, и вот — в одно мгновение — окружающий тебя мир исчезает?! Что это за сила такая, способная за короткое мгновение, за миг, скрыть действительность во мраке?
Годы спустя в еврейских сказаниях я вычитал, что Адам, впервые увидев закат солнца, ужасно испугался темноты. «Горе мне, — вскричал он, — это же конец света! Пришла мне смерть, которую заслужил я за грех свой!»
