Тогда, в детстве, я еще не знал о такой штуке, как грех, но о смерти наверняка уже что-то слышал. Даже видел на улице похороны — и еврейские, и нееврейские. Похоже на похороны выглядело и стадо коз, которых пастух Кирика гнал на городскую бойню. Похороны были частью жизни, так же как и другие обычаи, которые я наблюдал вокруг себя — например, когда ходил с Йослом-шамесом читать Кришме, или с дедом — на бар мицву в синагогу, или — когда крутился под хупой… Игры, которые выдумали для себя взрослые. И так же, как это случается у детей, игры у взрослых порой заканчиваются слезами. В игре под названием «похороны» их проливались целые реки. Как говорила моя бабушка, когда перед глазами мертвец, хочется плакать.
Впервые в жизни меня охватил подлинный страх перед смертью, когда я увидел лежащую в деревянном ящике и покрытую цветами мертвую сестренку моего товарища Валерика Барбиеру. Девочка трех-четырех лет неожиданно умерла. Я стал уговаривать Валерика пустить меня в комнату, где Тамара — так звали девочку — лежала посередине, наряженная, словно только что принесенная из магазина кукла в коробке. И хотя вокруг было светло, я ощутил, как мои ноги и все мое тело наливаются свинцом, который вот-вот расплавится и вместе со мной растечется по полу, забросанному пучками травм. Я все время завидовал своему товарищу — у него была сестренка, а у меня — нет. Частенько я забегал к ним в дом, чтобы немножко поиграть с очаровательной Тамарой, которая и секунды не могла устоять на месте… Увидев ее неподвижной, похожей на упакованную игрушку, я, вероятно, скорее почувствовал, чем осознал, что значит потерять навечно. Умереть… Запах травы — базилика, который в наших краях зовется «бусуйок», — ударил мне в лицо и взбодрил меня. Так и вошел он в мою обонятельную память, запах базилика — напоминание о смерти и толчок к жизни…
Почти пятьдесят лет спустя, на другом конце света, в потемках под Верхним городом, сквозь густые пласты спертого воздуха прорвался ко мне горьковато-хмельной запах «бусуйока». Возбужденное обоняние извлекло из памяти судьбоносный вопрос: «Смерть или жизнь?» Однако тут же я услышал голос Ионы-Джоны, который все еще напевал, правда, уже не с тем задором, что прежде: «Эйлех-мейлех, качке дрейлех…» Положившись на свое музыкальное ухо и повинуясь инстинкту преследователя, я повернул налево, туда, откуда шел звук, и увидел вдалеке светлое пятно.
Каким бы избитым и банальным ни было распространенное выражение «свет в конце туннеля», оно наполняется совсем другим смыслом, когда картина эта предстает перед твоими глазами явным образом. К этому благословенному свету ноги не просто сами понесли меня — они вознесли меня над землей. Где-то под собой я услышал смешок, когда, обгоняя своего провожатого, оттолкнул его в сторону и рванулся вперед — «к свету… к жизни!»
Пять-семь минут спустя я уже стоял на заброшенной подземной станции, которая очень напоминала нашу вторую, меньшую железнодорожную станцию в Бельцах. Звали ее у нас Западная, и было у нее огромное достоинство — стояла она в самом центре Бельц и избавляла от необходимости тащиться в автобусе на край города, к Северному вокзалу.
Один-единственный зеленый вагончик какой-то устаревшей модели одиноко стоял у платформы где-то ближе к ее середине — как запоздалый привет из стародавних времен. Шесть маленьких окошек, запыленных и затянутых паутиной, в сочетании с общим видом станции напоминали концептуальную инсталляцию на тему «Забвение». В таком вот вагончике в шесть-семь лет я совершил первую в своей жизни поездку. Все наше семейство, дедушка с бабушкой, папа с мамой и я, отправилось тогда на свадьбу — аж в Черновцы. Рассматривая сейчас этот железнодорожный реликт, я заметил в одном из окошек табличку, на которой уже едва можно было прочесть:
— Ну вот… — раздался голос Ионы-Джоны. — Мы пришли как раз вовремя. Собрался в дорогу, так не опаздывай.
Честно говоря, я все еще не понимал, о чем это он. Какая дорога? Кто собрался в дорогу? Но он все твердил свое:
— Лучшее лекарство от амнезии — поездка назад, к себе… Ты должен отправиться в странствие, не исключено — самое трудное в жизни, чтобы там, на чердаке твоего детства, где ты оставил своих праведников, спокойно оглядеться и обдумать будущее… Ступай же, Дойв-Бер, и не забудь завязать в дорогу узелок… Мой коллега, Илия-пророк, встретит тебя в своей Нижней стране…
Я почувствовал у себя на плече его твердую костлявую руку, подтолкнувшую меня к открытой двери зеленого вагона. Между платформой и вагонной ступенькой лежала узкая светло-голубая полоска, и последнее, что вертелось у меня в голове, прежде чем я переступил эту голубую границу между сегодняшним днем и вчерашним, было внезапное осознание: номер моего «Экспресса-36» — не случаен. Он означает:
