Вглядываясь в лица пассажиров, то ли не замечавших меня, то ли делавших вид, что не замечают, поймал себя на мысли: я смотрю на них так, будто это не живые люди, а восковые фигуры артистов из какого-то паноптикума. Осталось только угадать, кто и какую роль играет в сегодняшней пьесе, поставленной величайшим режиссером — судьбой. Весь сценический антураж уже установлен и подготовлен: декорации, свет, музыка… Почему же не начинается представление? Что толкает меня пробираться все дальше и дальше по узкому проходу? Свет становился все ярче, а звуки музыки — все громче и ритмичнее, постепенно переходя в парадный марш…
И вдруг я как вкопанный остановился у купе, в котором ехало целое семейство: дедушка с бабушкой, папа с мамой и мальчик лет шести-семи. Взрослые члены семьи, как и прочие пассажиры, встреченные ранее, не проявили ко мне ни малейшего интереса. Для них я попросту не существовал. Но мальчик улыбнулся мне и с любопытством ткнул пальцем в мой узелок. Честно говоря, сам я об узелке, полученном совсем недавно от Ионы-Джоны, совершенно забыл, хотя и не выпускал его из рук ни на минуту. Еще не понимая зачем, я протянул мальчику этот сцепленный за четыре конца темно-зеленый платок с мелкими желтыми цветочками. Малыш вцепился в него проворными ручонками и, положив на голые колени, попытался не медля развязать. Поначалу узлы не поддавались, и он принялся помогать себе зубами. Детский азарт, с которым он делал это, передался и мне — я уже не мог оторвать глаз от его пухлых пальчиков. Вспомнилось: вот так же мой взгляд был прикован к жестяной консервной банке с маленькой дырочкой посередине, которую с силой засовывали в ямку, наполненную водой. Секундой ранее в воду бросали кусочек вонючего карбида, который сразу начинал шипеть и обрастать сердитыми пузырьками. Вот тут требовалось ловко повернуть пустую консервную байку дырочкой вверх и ногой крепко вдавить в ямку. Самый рисковый из мальчишек подносил к дырочке зажженную спичку и… ба-бах! Взрыв подбрасывал банку высоко в воздух. Грязь клочьями разлеталась во все стороны, и, если бы храбрец не исхитрился вовремя отпрыгнуть, мало кто смог бы ему позавидовать. Опасная игра, но именно опасность и делала ее такой привлекательной…
На сей раз взрыв не прогремел, и из развязанного платка ничего не вылетело. Но вагон резко тронулся с места, и я почувствовал, что пол уходит у меня из-под ног. Звуки парадного марша разорвали замкнутое пространство и рассыпались медными брызгами труб, тромбонов, флейт, бубнов…
Я обнаружил себя в Бельцах, на станции Западная под большими вокзальными часами, которые никогда не показывали точное время — или на пятнадцать минут спешили, или на пятнадцать минут отставали. Эти вокзальные часы могли бы служить символом жизненного уклада моих земляков, которые вечно куда-то торопились — и вечно не поспевали…
Мои размышления прервал певучий голосок:
— Вилкам! Так, кажется, говорят у вас в Америке?
Я обернулся на голос. Да, это был Илия-пророк. Бельцкий нищий нарисовался в пространстве, как тот волшебник, старик Хоттабыч из моей детской книжки. На первый взгляд, он мало изменился — разве что бородка стала пожиже, а кончик ее уже не взмывал с горделивым вызовом к небу, как когда-то. Короткой паузы между его «Вилкам!» и пришедшим ко мне осознанием происходящего оказалось достаточно, чтобы заметить: время имеет власть и над ним, вечным странником Илией — пророком.
— Говорят, ты там теперь важная птица, а? — спросил он, прищурив один глаз.
Я уже понимал, откуда ветер дует. Но Илия-пророк и не делал из этого секрета.
— Да-да, мой дружок из Верхнего города рассказал о тебе… Пошли, все уже ждут. Ты приехал точно к началу…
Как в старые добрые времена, он задрал голову и смачно почесал кадык мизинцем.
— Тебе будет что посмотреть и что послушать… А может, и что рассказать самому.
Город бурлил…
В центре, прямо напротив собора Святого Николая со стоящей в стороне высокой колокольней, располагалось новое четырехэтажное здание — Дом Советов, занимавший целый квартал и своей неуклюжей помпезностью вызывавший у жителей и безмерное уважение, и затаенный ужас — те самые чувства, которые подчиненные всегда испытывают при виде строгого начальника. Там, в этом здании, заседали хозяева города — «медные чушки», как их называли.
Увидеть хозяев города всех вместе можно было дважды в году — на парадах в годовщину Октябрьской революции и Первого мая, в День международной солидарности трудящихся. Они выстраивались в ряд на празднично украшенной трибуне, специально установленной рядом с памятником Ленину, и помахивали руками марширующим перед ними колоннам школьников, рабочих и грудящейся интеллигенции.
Флаги, цветы, воздушные шарики, портреты, лозунги и транспаранты, шум, гам — ура-а-а!
