На бегу пондрозавр вытянул переднюю конечность и сорвал шоры: глаза у него были крупные, фасеточные, ярко-голубые, как осколки древнего ледника. Другой конечностью он сгреб погонщика с шеи и отбросил на обочину; бедняга, истошно вопя, упал на тротуар, вскочил и кинулся наутек. Пондрозавр помчался дальше. Люди разбегались. Кто-то в газовой сфере замешкался, и огромный прозрачный шар, отлетев в сторону, врезался в лоток уличного разносчика; полыхнуло пламя.
– Ни фига себе! – выдохнул Генар-Хофен, оборачиваясь к мистретльскому кучеру.
Изнер, изогнув шею, недоуменно уставился на исполинского зверя, который несся прямо на коляску.
– Шевелись! – завопил Генар-Хофен.
– Отрицьная мысрь, – чирикнул мистретль, отстегнул пряжку на сбруе и хлопнул пятками по бокам симбионта.
Изнер в страхе рванул по опустевшей улице. Коляска, оставшаяся на обочине, дернулась, и Флин с Генар-Хофеном повалились на ремни сбруи.
– Сволочь! – завопила Флин.
Бум! Их шмякнуло о мостовую.
От сильного удара по голове Генар-Хофен на мгновение отключился, а когда пришел в себя, то увидел жуткую морду с ярко-голубыми фасеточными глазами. Потом в поле зрения возникло женское лицо. Лицо Даджейль Гэлиан с разбитыми в кровь губами. Она ошарашенно поглядела на него, повернула голову и уставилась на огромную морду. Что-то загудело; у Генар-Хофена отнялись ноги. Женщина обмякла у него на коленях. Его замутило. Небо пересекла алая прерывистая черта. Генар-Хофен зажмурился, но алые вспышки словно бы отпечатались под веками. Он с усилием приоткрыл глаза и снова увидел женщину, похожую на Даджейль Гэлиан, но не Даджейль Гэлиан. И не Флин. Женщина была выше ростом, одета иначе, и выражение лица… совсем другое. Вдобавок Флин все еще лежала на коленях у Генар-Хофена.
Совершенно не понимая, что происходит, он помотал головой. Напрасно – голова раскалывалась от боли.
Незнакомка – не Даджейль и не Флин – наклонилась, отпихнула неподвижное тело Флин в сторону, сорвала плащ с плеч и, ловко расстелив его на мостовой, перекатила на него Генар-Хофена. Он слабо сопротивлялся, но руки не слушались.
Черные складки сомкнулись вокруг его тела; плащ, отвердев, воспарил к небу. Генар-Хофен кричал и брыкался, но тут снова раздалось гудение, и свет в глазах померк.
Чтобы объяснить это явление, обычно прибегают к аналогии, понятной даже детям. Представьте, что где-то в пространстве существует огромная, почти идеально ровная планета, населенная существами, состоящими из одного-единственного слоя атомов, то есть фактически двумерных. Эти существа рождаются, живут и умирают, подобно нам, и обладают сопоставимым интеллектом. Поначалу они понятия не имеют о третьем измерении и беспечально существуют в своих двух. Для них линия – все равно что стена поперек мира (или точка, если смотреть на ее конец). Замкнутый круг соответствует запертой комнате.
Соорудив высокоскоростные механизмы для движения по поверхности, двумерные существа могли бы обогнуть планету (которую считают вселенной) и вернуться в исходную точку. Более вероятно, что они, пользуясь теоретическими расчетами, пришли бы к выводу, что их вселенная замкнута и искривлена и что существует третье, недоступное им измерение. Существа эти, привычные к идее круга, вероятно, окрестили бы свою вселенную
Для трехмерного мира ситуация складывается аналогично. На каком-то этапе развития любая цивилизация осознает, что если улететь в космос по линии, которая кажется идеально прямой, то когда-нибудь вернешься в исходную точку, потому что трехмерная вселенная на самом деле четырехмерна; обитатели трехмерного мира, привычные к идее сферы, называют подобный объект гиперсферой.
Обычно на этом этапе развития общества становится понятно, что пространство (в отличие от планеты двумерных существ) не просто искривлено в гиперсферу, а расширяется, постепенно увеличивается в размерах, как мыльный пузырь, куда вдувают воздух через соломинку. Четырехмерное существо, взглянув на гиперсферу издалека, увидело бы трехмерные галактики отпечатанными на расширяющемся пузыре, причем каждая из них не только удалялась бы от всех прочих, влекомая общим расширением гиперсферы, но и способна была бы – как радужные разводы на мыльном пузыре – скользить и смещаться по этой поверхности.
Конечно, у четырехмерной гиперсферы нет эквивалента соломинки, через которую в пузырь вдувают воздух. Гиперсфера расширяется сама по себе, в процессе четырехмерного взрыва, откуда следует, что некогда она представляла собой точку, крохотное зернышко, которое и взорвалось. Взрыв создал – или произвел – материю и энергию, время и законы физики как таковые. Впоследствии, остывая, коалесцируя и меняясь в ходе колоссального расширения за колоссальное время, гиперсфера преобразилась в холодную упорядоченную трехмерную вселенную.
