Управление, организация, закон, порядок – остались пустыми символами ушедшей эпохи.
Похоже, в рану попала какая-то зараза, но теперь она подживает. Придется все-таки кольнуть еще один локальный бланк с ботами-медиками. Я не надеюсь, что они ускорят заживление – куда уж теперь быстрее, – но хотя бы снимут боль.
Нельзя закрывать глаза. Не сейчас. Наш бой еще не закончен, мое задание – не завершено, пусть и война, на которую я попал, проиграна еще до меня.
Винтовка Богослова очень удобна здесь, наверху часовни. Можно даже рассматривать лица, хоть и не хочется. Я не стреляю во всех, по привычке стараясь без нужды не засвечивать позицию. Отстреливаю лишь особо буйных. Или тех, кто рвется внутрь больницы.
Вот она, передо мной, всего в паре сотен метров. Удачная позиция для того, чтобы контролировать вход. С этой часовни удобно следить за окрестностями. Не зря Тоско отправил меня именно сюда.
Почему меня? Я почти единственный, кто остался в строю.
Тоско до сих пор харкает кровью, это слышно даже во время наших коротких сеансов связи. Ыть остался без одного глаза. Зато довез до больницы целый гарем, в котором, кстати, оказались обе продавщицы из ювелирного. Тюжок посечен осколками, но без сильных последствий. Призрак добрался, но от Призрака с одной рукой толку было мало еще до взрыва. Он несколько раз терял сознание, и пока что никто не мог назвать причины. Кроме Богослова, который так и лежал в отключке. Из оставшихся двоих один обгорел так, что вообще непонятно, как его довезли. Гражданские довезли, он обжег себе сетчатку и до сих пор не видит. Второй – с несколькими переломами.
Нас семеро, и разница между нами лишь в том, до какой степени каждый из нас в резерве.
Четыре десятка гражданских. Остальные не добрались. Может, и выжили, но не добрались.
В больнице сейчас калеки помогают убогим. Неудивительно, что я стал королем в этом царстве слепых. Я от ухода в резерв дальше остальных.
Лена лежит под капельницей, и Тоско взял в привычку докладывать мне об ее состоянии. Оно не меняется.
В английском есть два разных слова – одно для настоящего заката, другое – для упадка. У нас здесь тот закат, который упадок, не обольщайтесь.
Я не хочу, но должен писать. Когда еще придется. Я обещал своему напарнику, который по-прежнему не приходит в сознание, что сделаю эту работу.
Может, чтобы написать эту книгу, уйдет несколько лет. Может, и вся жизнь. Так что же – я хотя бы стартовал.
Карантин должны снять через неделю, но я не знаю, как будет дальше. Поэтому пишу сейчас, пока есть возможность.
Бешеных кругом все меньше. Сегодня я вообще не видел ни одного. Здесь я в относительной безопасности. Йюм-4 прямо за забаррикадированным входом в часовню вовремя предупредит меня о любой опасности. Снайперские минные ловушки на лестнице не дадут добраться до меня без потерь, да простят меня строители этой чудной часовни.
Место для нее выбрано хорошо. В нем есть святость, и я лишь надеюсь, что я ее не нарушил.
Я протягиваю руку к планшету, поглядывая на окрестности из глубины темного окна, и начинаю писать, переделывая написанное давным-давно, задолго до меня:
Кто он, святой? – спрашивал себя Тару. И отвечал: – Да, святой, если только святость есть совокупность привычек.
От взвода тактических операций осталось семеро калек. От мехотряда поддержки – восемнадцать «шалунов». Тоже, кстати, весьма потрепанных. Из моих трех одного очень смешно уводило влево, когда он разгонялся. Барахлили элементы оболочки, надо полагать.
