Назовем эту главку «Из Проперция». Не вспомню, прилетел я тогда сразу в Гамбург или сначала в Берлин, – ясно лишь, что добирался до моря в одиночестве. Как только оказался на берегу, на полосе широченного пляжа длиной на многие километры – на меня обрушился грохот ветра, песок сек скулы. Но в глубине городка еще можно было дышать, так что, когда после ужина пришла пора прогуляться, я мог спокойно рассмотреть, как в проулках между одно-двухэтажных кирпичных домов понемногу сгущаются сумерки. Я остерегался оказаться на пляже, чтобы не испытать опять удар ветра.
Я прибыл в этот городок на берегу Северного моря, чтобы дождаться одну девушку, и волновался перед встречей, снова предчувствуя, что она может оказаться последней; ветер, еще более чем мысли, обрекал меня на тревожность. Все было серо вокруг – песок, кусты, сосны, облака, и даже закат мне показался пепельным. Я рассмотрел его, когда все-таки случайно вышел на берег и, чтобы спрятаться от ветра, уселся в одну из плетеных раковин, которыми в некоторых местах был уставлен пляж. Море бескрайней равниной изо всех сил неслось на меня.
Мы практически ничего друг о друге не знали. В этом была необычность наших отношений – молчаливый договор, не позволявший нам обсуждать ничего из того, что одолевало нас в повседневной жизни. Мы вели себя так, как общались бы, наверное, бесплотные души, встреться они где-нибудь в межзвездном пространстве. Я уже год не знал, кто она и чего желает. Знал только, что работает в хосписе медсестрой. В последнюю встречу вдруг обмолвилась, объясняя свое встревоженное настроение: недавно один из больных, за которыми она ухаживала, покончил с собой в подвале, в прачечной. О себе я тоже помалкивал и находил в этом удовольствие, поскольку это помогало на время забыться. Я испытывал странное умиротворение от такого забвения, будто реальные проблемы, оставленные мною вместе с телесной жизнью, действительно отныне не имеют власти надо мной. Сейчас, бродя по улочкам нанизанного на стрелы ветра приморского городка, я думал об этом и немного горевал, так как в результате моих выводов выходило, что мы все удивительным образом не существуем. Раз уж так легко у меня получилось, пусть и в результате любовной игры, позабыть о себе, то почему я должен всерьез относиться к существованию, ежедневное поддержание которого отнимает столько сил: помнить, кто я, что я долженствую, чем намерен сегодня заняться, чем занимался, – слишком много черного огня тратится только на поддержание тления того, что называют жизнью.
Почти уже стемнело, улицы опустели, но кое-где я видел выходивших теперь на тротуары жителей. В подслеповатых сумерках вдруг почудилось, что я нахожусь глубоко под водой, и обитатели городка – это не кто иные, как утонувшие когда-то вблизи от этого берега моряки.
Иногда мне казалось, что причина того, что она затеяла эту игру, – и я не был против – в том, что, будучи патронажной сестрой в хосписе, она привыкла не умножать привязанности. Ей так было, наверное, привычней – знать о человеке ровно то, что полагается знать тому, кто не хотел бы испытать слишком большую боль при расставании. Не знаю, во всяком случае, мне хотелось так думать, потому что лучшего объяснения я пока не находил. И вместе с тем в таких отношениях было что-то странно влекущее. Мы охотно прятали, стирали память, и эта стерильность невольно придавала нашему положению тел смысл присутствия смерти. Вот почему желание приобретало особую остроту, а таинственность, с которой все это происходило, заволакивала глаза дымкой, обладавшей особой оптикой, благодаря которой приоткрывались детали мира, каковой я лично видел впервые.
Мне нравилось на нее смотреть. Она знала это и садилась в позу лотоса: так я мог лучше видеть, будто там у нее, на месте лона, – было еще одно, главное лицо.
Я зашел в кафе, чье деревянное строение сотрясалось от порывов ветра, заказал грог и стал вспоминать нашу первую встречу.
Это произошло в октябре, во время поездки: у меня вышел перевод книги на немецкий, и издательство настояло на промотуре. Проснувшись в Инсбруке и заглянув в гугл-карты, решил прошвырнуться и уже через пять минут, преодолев небольшой парк и площадь у Музея искусств, я протянул нищему мальчишке-сирийцу пять евро. Потом я зашел в привокзальный «Макдоналдс». Там встретил этого же замерзшего, с синими губами, пацана, впившегося в гамбургер. Мы переглянулись. Набычившийся мальчишка с хлюпом вытянул остатки кока-колы, а я шагнул к свободной кассе.
