В такие времена у многих вместо сердца печень.
В такие времена кровопийцы выходят на дорогу, выживают те, кто опасней.
Сколько помню себя, я всегда ценил способность пойти в отказ и оказаться там, куда зовет открытая страница, например в капле дождя над иерусалимским июнем.
Еще мне нравится алхимия – она приучает видеть вещи нагими, приучает к терпению, с каким рождается будущее из сплава прошлого и настоящего.
Если бы мне пришлось разговаривать с духами и быть услышанным, я бы спросил духа Льва Толстого, в самом ли деле литература существует.
Иногда мне представляется, что кто-то в зимнюю блокаду мог бы согреться у печки, где горят мои книги, и от этого мне становится тепло.
Однажды я плыл на байдарке по Оке, и на середине реки лодка дала течь.
В байдарке лежал рюкзак с черновиком одного романа, который я собирался завершить на речном острове.
Но мы с литературой добрались до берега.
Потом мне иногда снилась река, полная чернил забвения.
Я бросил на полдороге тот роман, после потопа, и не жалею.
Та забытая книга мне тоже иногда снится.
В ней так много персонажей, что она иногда зовется театром.
Иногда во сне я вижу себя подметающим подмостки.
На них много чего можно найти – монеты из будущего, осколки настоящего, будто разбилась чаша с цикутой.
Иногда я нахожу письма – и тогда замираю над ними, не решаясь прочитать.
Письма написаны химическим карандашом, и там, куда капнули слезы, я вижу расплывшиеся чернильные пятна.
А иногда за окном разворачивается буро-стальная река, по которой плывут слова.
Больше всего я люблю оставаться на холме, полном вывернутого наизнанку воздуха.
К вечеру хор кузнечиков звучит стройней.
Изредка я спускаюсь с холма, чтобы прикупить в соседнем поселке бутылку кефира, полбуханки черного и горсть фруктового сахара.
В остальном – обычные радости, заботы и тоска.
Все это поглощает мои дни, как огонь в буржуйке – страницы.
Наверное, это все, что я могу сказать.
Кроме того, что река иногда говорит со мной.
Она говорит: «Никогда не забывай, помни изо всех сил».
Она говорит: «Внимай каждой детали».
Сегодня утром я слышал щегла.
Нет голоса птицы, с которым можно сравнить его пение.
Пусть алфавит продолжит восприниматься ступенями выхода.
Линии на руке пусть исчисляют послание к бессмысленным звездам.
Только небу приходится его видеть, точно оно видит георисунки Наски.
Ни одна гадалка еще не сумела мне завести ладонь под очи.
– Одка, одка, цигареты, цигареты, – кричали цыганки на платформе станции Бельцы в 1993 году.
Тогда мосты через Днестр перестали восприниматься как средства переноса тел над временем.
Тогда дорога равнялась дождю и жемчужному свету над ней после ливня.
Кадр за кадром тогда я шагал по грунтовкам, вдыхая утяжеленный пылью воздух, помещаясь в проект видения вещей, внимая исподволь логике руки, которая держала над горизонтом валдайский колокольчик святой коровы, заблудившейся в пагоде своего позвоночника.
Дожди и тучи в те времена составляли помутневшую линзу – чашу пророчеств, стоящую на самом краю зрачка.
От некоторых встречных я слышал: «Да, это возможно».
Иногда эти слова и сейчас повторяются эхом.
А иногда стоишь растерзанный, с альпийской палкой в руке, и не знаешь, куда дальше идти или спускаться.
И стоит только всерьез задаться вопросом, как сонмы эриний слетаются, чтобы отговорить.
Как же прихотливо и вкрадчиво звучит призыв снова научиться жить.
Судьба напоминает замкнутую кривую, сквозь которую проходит солнце.
Стол покрыт камчатной тканью, на нем бокал вина, чаша с виноградом.
Окно, распахнутое в сад, только что омытый ливнем.
Первые птицы, отряхнувшись от капель, подают голоса.
Ее лицо, наклоненное влево, она рассеянно смотрит на мокрые яблони, вишни.
Нет ничего того, о чем мечталось, есть только покой.
Все начала приводят по той линии судьбы к началу.
Будущее не существует, если его назвать.
На столе появляется гранат шаровой молнии и выплывает в окно, чтобы исчезнуть.
От калитки слышатся детские голоса, и ее лицо просыпается.
Бесстрашно.
Недавно я закончил книгу об иной вселенной.
Она оказалась настолько неподъемной, что я не могу от нее никуда двинуться.
Смысл тоже обладает гравитационными свойствами – книга легко может искривлять не только луч света, но и мировые линии истории.
В этой новой книге тоже есть Транссибирская магистраль – мой позвоночник, в котором растворились поезда веков.
Еще в той вселенной есть город, по которому бродит рыжий лев, загоняющий прохожих на ограды.
И кружат над головой тучи чаек, роняющих помет и облака перьев.
Что касается войн, мне хватило одного льва, шатающегося по полупустынному городу.
Что касается философии, то ее образовалось пока немного – все тот же океан, все тот же дух, носящийся над водами в поисках спасительного слова.
Что до образов – их тоже нехватка, во всяком случае, они не толпятся в моей голове, их зверинец мне известен поголовно.
Разумеется, и ковчег был мной построен на всякий случай.
Проблема разума и тела в этой вселенной решена – многие в ней думают руками.
Музыка? Ею полна стратосфера.
