– Повторяю ещё раз – никакого. Но я ценю храбрость и воздаю ей должное, кто бы ни выказывал её. А что до того, откуда мне известны ваши намерения – вы собирались всю зиму, а пиво в тавернах Аннуминаса развязало язык не одному гному… – Олмер улыбнулся. – Но даже не знай я ничего о ваших планах – куда ещё могут направляться три десятка смелых гномов и опытных в странствиях и сражениях людей, находясь в нескольких днях пути от Ворот Мории? Мне хочется быть в мире с теми, кто идёт на такое, на что сам я решиться не могу. Заметь, я не спрашиваю, что вы собираетесь там делать, но что бы вы ни сделали – это будет достойно настоящих мужчин.
– Спасибо за добрые слова, – с лёгкой досадой ответил Торин. – Я хотел бы ответить тебе такими же пожеланиями удачи, но твои дела и намерения скрыты от нас, а то, чему мы невольно стали свидетелями…
Торин умолк, однако глядел прямо в глаза Олмера.
– Что ж, жизнь не всегда бывает подобна полёту стрелы, – легко ответил Олмер. – Я догадываюсь, что смущает тебя. Но послушай – все установления, законы, запреты и приказы никогда не могут быть полностью худы или полностью хороши. Если повиноваться всем, то останется лишь одно – замкнуть себя в четырёх стенах, не видя белого света! Нет, почтенный Торин, я не сужу о делах других, насколько они соответствуют какому-нибудь исписанному клочку пергамента. Муж живёт ради храбрых и смелых деяний, лишь в них можно отстоять свою честь и покрыть себя славой.
– Но храбрость и доблесть заслуживают чести и славы лишь в том случае, когда они направлены на доброе дело! – неожиданно для самого себя вдруг вмешался хоббит. – Доблестный разбойник – не храбрец, но гнусный убийца, становящийся от своей доблести лишь ещё опаснее!
Олмер улыбнулся.
– Ты смел, половинчик, я не ошибся в тебе. Но мне кажется, что в тебе говорит то, чему тебя учили, а не то, что пережил ты сам. Добро и Зло! – Он вновь улыбнулся, и Фолко с удивлением заметил, что отражение этой улыбки появилось и на лице горбуна. – Две грани одного клинка, они неразделимы, словно свет и тень! Давно известна истина, что не может быть всеобщего добра, как и всеобщего зла.
– А как же мои сородичи, что сражались в битве на Пелленорских полях – разве содеянное ими не есть всеобщее добро?! – не отступал хоббит.
– Ты говоришь, всеобщее?! То есть то, что хорошо для всех?! – усмехнулся Олмер. – Но разве допустимо защищать такое добро ложью?! Не понимаешь? Что ж, поясню. Никто не порицал хоббита, упомянутого тобой, за то, что он сразил Чёрного короля ударом в спину, – так почему в песне об Эовейн говорится, что они встретились лицом к лицу?! Недурно, клянусь Великой Лестницей!
– Так что же, Великому Мериадоку погибать было, что ли?! – вознегодовал Фолко, но Олмер успокаивающе поднял руку.
– Я этого не говорил, половинчик. Нет, тот хоббит сражался доблестно. Но зачем стыдливо набрасывать покрывало недомолвок?!
Наступило короткое молчание. Фолко не нашёлся, что возразить, – он сам не раз слышал эту старинную песню о поединке у стен Минас-Тирита и, зная подлинную историю, поначалу удивлялся, но потом привык, решил, что здесь простая ошибка, и более над этим никогда не задумывался. И неожиданно для самого себя вдруг спросил:
– Скажи, почтенный Олмер, отчего ты зовёшь нас половинчиками?!
– Так называют подобных тебе на моей родине, на востоке, где сохранилась ещё память о Днях Странствий, когда мир был ещё молод. Я знаю, на юге, в Гондоре, вас именуют невысокликами, в Рохане – холбутланами, на востоке же говорят как есть. Ну что же…
Олмер шагнул в сторону, как бы направляясь к лежащим на траве плащу и кинжалу, и в это время Санделло неожиданно протянул гному руку. Олмер замер, не отрывая взгляда от стоящих друг против друга гнома и человека, и Фолко вдруг почувствовал лёгкое головокружение, словно смотрел вниз с огромной высоты; в следующую секунду Торин медленно пожал широкую и плоскую кисть горбуна.
– Не стоит сводить счёты после глупых ссор, не так ли?! – тихо, но настойчиво произнёс Санделло, и Торин, точно эхо, откликнулся:
– Не стоит… Что ж, если мой друг простил тебя, будем считать, что и я не держу на тебя зла.
– Ну и хорошо, – раздался голос Олмера, и золотоискатель оказался между гномом и горбуном, кладя руки им на плечи.
Хоббит удивился, увидев, как пригнулся к земле Санделло, а Торин неожиданно пошатнулся, словно взвалил на себя тяжёлый груз; однако это длилось недолго, Олмер убрал руки, нагнулся, поднял с земли обломки топора и протянул их Торину.
– Теперь простимся, – просто сказал он, вновь кладя руку на плечо горбуна. – Что бы вы ни думали обо мне и моём спутнике, я желаю вам вернуться такими же, какие вы есть сейчас.
Трудно сказать, что изменилось в его голосе, но Фолко эти мгновения не сводил с Олмера глаз, ловя каждое его слово; последняя фраза, сказанная с какой-то мрачной решительностью, заставила хоббита вздрогнуть.
Из кустов на поляну вышел человек в недлинном дорожном плаще; он почтительно поклонился Олмеру.
– Да, да, мы сейчас, – ответил на немой вопрос Олмер. – Приведи коней…
