Удашев беспокоился. Он хорошо скрывал свое беспокойство, но я его чувствовал. А вот чего я не чувствовал в нем, так это страха или сильной тревоги. Как будто Удашев что-то натворил, но был совершенно уверен, что не сделал ничего серьезного.
Или очень хорошо замел следы.
Тем не менее, я продолжил ему подыгрывать.
— Завидую вам, Алексей Георгиевич, — улыбнулся я. — Работать в театре и быть свободным от слухов — это великое умение. А что насчет газет? Их вы тоже не читаете?
— Не имею такой привычки, — покачал головой Удашев.
— Странно, — усмехнулся я. — Вижу, вы хорошо знакомы с репортером Черницыным. Настолько хорошо, что он даже забыл в вашей гримерной свой галстук, когда уходил отсюда утром.
Вот теперь я попал точно в цель. Удашев даже в лице переменился — несмотря на весь свой актерский талант и отличное умение владеть собой.
Мой дар коротко стукнул в ребра, подтверждая, что я не ошибся. Я довольно улыбнулся, глядя в лицо Удашева.
— Да, я знаком с Черницыным, — медленно подтвердил актер. — Обычное деловое знакомство. Знаете, репутация очень важна для артиста, мы вынуждены дружить с газетчиками. Иногда Черницын пишет в газету обзоры наших спектаклей. Написал пару заметок лично обо мне, и с тех пор считает меня своим другом.
— А вы кем его считаете? — уточнил я.
— Я артист, — повторил Удашев. — И не могу разбрасываться полезными знакомствами.
— Расскажите о его вчерашнем визите, — предложил я.
— Он завалился ко мне после спектакля, уже пьяный, — поморщился Удашев. — Хотел выпить со мной. Я угостил его, и он уснул прямо здесь, на диване. Уехал утром, как вы и сказали.
— Черницын что-нибудь рассказывал вам? Может быть, расспрашивал?
— Он говорил, не умолкая. Но я не вслушивался в его пьяную болтовню. Какая-то ерунда, вот и все.
Я понял, что Удашев твердо решил отпираться до конца. И все же, хотел дать ему шанс. Не ради самого Удашева, а ради Ковшина, который сейчас лежал без сознания в больничной палате.
Я почти не сомневался, что это Удашев подсунул Ковшину неведомое зелье. Если он скажет, что это за зелье, Ковшина можно будет спасти.
Ради такой возможности я решил закрыть глаза на поступок Удашева.
— У вас есть еще вопросы ко мне, господин Тайновидец? — спросил Удашев. — Не хочу показаться невежливым, но через десять минут я должен быть на сцене.
— Это может подождать, — твердо сказал я, не тратя слов на вежливые извинения. — Я прошу вас проводить меня к служебному выходу. А по дороге я расскажу вам очень занимательную историю.
Удашев непонимающе прищурился.
— Я могу вызвать билетера, он вас проводит.
— Нет, — сказал я, поднимаясь с дивана. — Я настаиваю, чтобы меня проводили именно вы.
Я сказал это ровным тоном, не повышая голоса. Но Удашев подчинился, хоть и не без колебаний.
— Извольте, господин Тайновидец, — ответил он.
Мы вышли в коридор, и Удашев тщательно запер дверь своей гримерной. Сунул ключ в карман и указал в дальний конец длинного коридора:
— Прошу, нам сюда.
— Сейчас я расскажу вам, что случилось с Ковшиным, — сказал я, шагая вслед за Удашевым. — Думаю, что его актерский талант кое-кому не давал покоя. Этот кое-кто очень переживал за свое положение в театре.
— Вы намекаете на меня? — не оборачиваясь, спросил Удашев.
Я видел, как напряжена его шея.
— Не имею привычки намекать, Алексей Георгиевич. Просто рассказываю, как все было. Вы слушаете?
Удашев молча кивнул.
— Все артисты пользуются зельями перевоплощения. Уверен, что Ковшин тоже их использовал. Но кто-то подменил его зелье. Заменил на другое. И знаете, что с ним произошло?
Удашев снова промолчал, но я ждал ответа.
— Что? — наконец, выдавил он.
— Ковшин превратился в чудовище. В зубастого ящера. И никак не мог сбросить с себя этот образ. Это случилось прямо перед началом спектакля. Перед началом премьеры, в которой он должен был играть главную роль. Вместо этого Ковшин спрятался в своей каморке под лестницей. Он был в отчаянии, и не понимал, что с ним происходит. Вы были в его гримерной?
— Нет, — глухо ответил Удашев.
— А я побывал. Там сломанный табурет, а на столике трюмо — глубокие царапины от когтей. Представляете, в каком он был состоянии? Хотите знать, что случилось дальше?
Удашев собрался с силами и повернулся ко мне.
— Что-то совсем страшное? — с кривой ухмылкой спросил он.
Эта ухмылка сразу сделала его лицо уродливым.
— Ковшин побежал домой, — сказал я. — Он бежал темными дворами, пугая прохожих. Чтобы попасть в квартиру, ему пришлось выломать дверь. Это было не трудно — с такими-то когтями! Дома у него был запас зелий. Он запаниковал и стал пить их все подряд. Не знаю, как он откручивал пробки звериными пальцами. Чудо почти случилось — он снова вернул себе человеческий облик. Но потерял сознание. Так мы его и нашли.
Удашев не сводил с меня глаз.
— А почему мы стоим, Алексей Георгиевич? — улыбнулся я. — Вы обещали проводить меня к выходу.
— Идемте, — очнувшись, кивнул Удашев. — Значит, для Спиридона все закончилось хорошо?
