Помогает. Напряжение покидает плечи, в животе перестаёт противно ныть. Я делаю глубокий вдох, впитывая влажный запах ванили и миндаля, и выдыхаю, выпуская из груди остатки паники. Всё позади. Я в безопасности. Леон рядом. Всё будет хорошо.
Чуть позже, растерев волосы полотенцем, исследую ящики в поисках халата, о котором упоминал Леон. Платье и разодранные колготки валяются на полу, и я брезгливо отодвигаю их ногой. Завтра с утра упакую их в пакет и отправлю в мусорный бак.
Пахнущая кондиционером ткань мягко окутывает плечи. Рядом с халатом я нахожу пару домашних тапочек, упакованных в целлофан, надеваю и их. Надеюсь, Демидовы не обидятся, что дочь их домработницы распотрошила запас, предназначенный для гостей.
Выхожу в коридор и оглядываюсь. Кроме тусклых настенных бра, свет в квартире не горит. Положившись на интуицию, решаю следовать за остроконечным рисунком на паркете, который, как стрелка, указывает нужное направление.
Проигнорировав несколько наглухо запахнутых дверей, иду к той, что истекает желтоватой струйкой света.
Угадываю: бежево-пастельные стены, торшер, балдахином нависающий над креслом, распахнутый шкаф-купе, и Леон, сидящий на краю большой двуспальной кровати. На нём свежая футболка, руки сцеплены в замок, взгляд устремлён на меня — густой, задумчивый, тяжёлый.
— Тебе идёт, — он кивает на халат, его голос в гробовой тишине квартиры звучит тихо и хрипловато. — Как себя чувствуешь?
Видно, что он умылся: волосы немного влажные, с лица исчезли кровоподтёки.
Я киваю, давая понять, что со мной всё хорошо. Вибрация сердечного стука глухо сотрясает рёбра, напряжённые мышцы его плеч натягивают ткань футболки, ступни босые.
— Я нашёл для тебя одежду, — Леон указывает глазами на аккуратную разноцветную стопку, лежащую рядом. — Это вещи Каролины, но она не будет против.
— Спасибо, — дёрнув уголками губ в знак признательности, я подхожу к кровати. На разогретой коже выступает испарина, капелька пота стекает по верхней губе и щекочет подбородок.
— Пожалуйста, — Леон поднимает глаза, встречаясь с моими. Как и в ту ночь на кухне, я стою прямо над ним.
Последний крохотный шаг позволяет нашим коленям соприкоснуться. Не разрывая зрительного контакта, я берусь за пояс: пальцы неуклюжие и немного дрожат, но это не мешает. У меня нет ни единого сомнения в том, что я делаю и чего хочу.
Полы халата распахиваются, заставляя кожу густо покрыться мурашками. Я наблюдаю за Леоном: то, как приоткрываются его губы, как за мгновение чернеют глаза. Секунда — и его ладонь на моём затылке. Тело, горячее, твёрдое, пахнущее адреналином и нетерпением, врезается в моё. Вздохи, шумные, несдержанные, исступлённые, взрывают рецепторы. Губы, жадные, требовательные, спаиваются с моим ртом.
Низ живота поджимается, выталкивая порцию тёплой липкой влаги. Пальцы вцепляются в края его футболки, торопливо тянут вверх. Глухой стон. Халат валится на пол. От столкновения кожа к коже грудь ноет, от трения томительно сводит соски. Раскалённые ладони под моими ягодицами сжимают, мнут именно так, как мне надо. Моя рука скользит по его животу, ощупывая. В крови клокочет неистовое возбуждение. Горячий, гладкий, твёрдый… Мой.
— Хочу тебя, — задыхаясь от лавины эмоций, касаний, ощущения, лепечу я, чтобы Леон не сомневался.
Рывок — моя спина впечатывается в покрывало. Леон нависает надо мной, опираясь на локти. Запах металла, жажды, секса и исступления забирает меня с головой. Я сцепляю пальцы в надёжный замок, переплетаю ступни, притягивая Леона к себе. Его спина гладкая, с перекатывающимися мышцами, дыхание рваное, нетерпеливое, горячее. Раскрывшись, я жмурю глаза в ожидании. Тугая влажная плоть вдавливается в промежность, разнося по телу адреналиновую эйфорию.
Первая медленная толчковая волна проходит из живота к груди, к пальцам, разбрасывая по коже множественные искры. Позвоночник скручивается, горло взламывает громкий полу-вскрик-полу-стон. Запрокинув голову, я подстраиваюсь под ритм. Вперёд-назад, ещё быстрее, ещё. Губы Леона ищут и находят мои — понятная нам обоим потребность быть близко к друг друга, насколько это возможно.
Этот день навсегда утратил вкус страха и унижения. Он и я вместе гораздо больше и сильнее, чем это.
— Я люблю тебя… — это мог бы быть мой собственный голос, но это говорит Леон. — Очень-очень сильно.
Сегодня утро подкрадывается по-другому: не раздражающим светом на веках, не писком будильника и не боязнью опоздать, а тёплым дыханием в волосах и тяжестью руки на талии. Улыбнувшись, я открываю глаза.
На стене напротив танцует крошечный солнечный зайчик, каким-то чудом проскользнувший не только сквозь серую завесу ноябрьских туч, но и сквозь плотные шторы. Я осторожно убираю волосы со лба и получаю незамедлительную реакцию: обнимающая меня ладонь вздрагивает и плотнее вдавливается в кожу.
Я улыбаюсь шире. Нет, это точно не сон. Леон рядом, даже ближе, чем мне мечталось.
Высвободившись из пут одеяла, я ласково пробегаюсь пальцами по его запястью.
— Доброе утро, — ответно раздаётся заспанный голос с характерной хрипотцой.
