— Раз уж мы добрались сюда, нужно попробовать как можно больше, — отвечает Леон с лёгкой улыбкой. — Скажешь своё мнение.
— Боюсь, я не тяну на гурмана. Обычно мой завтрак — это бутерброд с сыром и овсянка.
— Достаточно просто сказать, вкусно или нет.
Кивнув, я протягиваю к нему руку. Жест смелый и неосознанный, но он получает моментальный ответ: Леон с готовностью обхватывает мои пальцы своими и сжимает.
— Что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне, — говорю я, подавшись вперёд. От искренности этого признания голос немного дрожит. — Запомни это, ладно?
Опустив взгляд на наши сплетённые пальцы, Леон кивает. Не знаю, почему испытываю нужду постоянно напоминать ему о своей безоговорочной поддержке. Наверное, потому что чувствую: она ему сейчас нужна гораздо больше, чем мне.
— Леон, приветствую! — звучный голос заставляет нас обоих поднять головы. — А я издалека не сразу понял: ты это или нет.
Мужчина лет сорока с хвостиком возвышается над нашим столом: у него взгляд хозяина жизни, дорогой парфюм и дорогущие часы на запястье.
— Здравствуйте, Виктор Степанович, — поднявшись, Леон пожимает ему руку. — Вы не ошиблись.
— Тоже позавтракать, значит, пришёл? — пытливый взгляд на секунду оставляет Леона и переползает на меня.
— Как видите. Это, кстати, Лия, — Леон смотрит мне в глаза и ободряюще приподнимает уголки губ. Мол, не дрейфь, всё в порядке.
— Очень приятно, — мужчина выдаёт скромное подобие улыбки, но смотреть на меня второй раз не утруждается. — Не буду вам мешать. Папе привет.
Леон кивает, после чего мужчина уходит. Я почти уверена, что он смотрел на нас с осуждением, но забивать этим голову, конечно, не стану. Что бы ни связывало этого Виктора-как-его-там с Виленом Константиновичем, личная жизнь Леона — далеко не его дело. Так что пусть засунет своё осуждение куда подальше.
— М-м-м… — я пережёвываю кусочек круассана, блаженно закатив глаза. — Если тебе всё ещё интересно моё мнение, это самое вкусное, что я когда-либо ела. А это я ещё до блинов не добралась.
— Я очень рад, — Леон с улыбкой наблюдает за мной поверх чашки с кофе.
— Ты поэтому так смотришь? — я гримасничаю. — Думаешь, что у меня манеры крестьянки, раз уж я разговариваю с набитым ртом?
— Нет, мне просто нравится за тобой наблюдать. Ты ешь очень искренне и аппетитно.
Я разражаюсь смехом. Слава богу, мне хватает ума вовремя прикрыться рукой — иначе все крошки разлетелись бы по столу, а некоторые наверняка попали бы в Леона. Это тоже выглядело бы очень искренне, но едва ли аппетитно.
— Мне очень хорошо, — признаюсь я, прикончив круассан. — И поэтому вдвойне страшно включать телефон. Потому что всё это закончится. Но мама меня уже наверняка потеряла…
— Вчера по дороге в квартиру я написал отцу и попросил предупредить Ингу, что ты со мной.
Я с облегчением прикрываю глаза. Леон остаётся ответственным даже когда мир вокруг трещит по швам.
— Но ты права, — продолжает он, сосредоточенно сводя брови к переносице. — Проблемы нужно решать, как бы ни хотелось отложить это на потом.
Помолчав, он находит мои глаза.
— Мне тоже очень с тобой хорошо, Лия. И слова, которые я сказал ночью, тоже серьёзны.
Напрочь забыв о кофе, источающем свой аромат у меня под носом, я улыбаюсь широко-широко. Несмотря на то, что через пару часов мама наверняка насмерть забьёт меня скалкой, я ещё никогда в жизни не ощущала себя такой безоглядно счастливой.
Стоит «Порше» заехать во двор — парадная дверь, словно по команде, распахивается, и на крыльце возникают две фигуры: мама и Вилен Константинович.
Лицо хозяина дома до предела серьёзное и напряжённое. У мамы… с ней никаких сюрпризов — выглядит она так, словно мечтает меня придушить.
Переглянувшись, мы выходим из машины. Получив требовательный кивок от отца, Леон успокаивающе сжимает мои пальцы и молча идёт за ним в дом.
Избавленная от посторонних глаз, мама больше не сдерживается: больно хватает меня за локоть и волочёт к лестнице. Её рваное дыхание не предвещает ничего хорошего, но я обещаю себе, что непременно подберу слова, чтобы всё объяснить.
Однако стоит двери спальни захлопнуться, мой оптимизм стремительно вянет. Ему на смену приходит тяжесть вины и ощущение собственной ничтожности. Так всегда: когда я чувствую продолжительное мамино недовольство, то сжимаюсь и теряюсь. Забываю, что уже совершеннолетняя и что не сделала ничего из того, чего бы не делали мои ровесники. Сразу хочется потупить глаза и молча внимать её порицаниям в надежде на то, что так они быстрее закончатся.
— Мам…
Моя попытка заговорить первой обрывается хлёсткой пощёчиной. Перед глазами рассыпается сноп искр, лязгают зубы. На языке растекается солёный металлический вкус.
Прижав ладонь к вспыхнувшей щеке, я смаргиваю выступившие слёзы и непонимающе таращусь на маму. Она никогда меня не била. Могла шлёпнуть по заднице, однажды в сердцах дала пендель, но чтобы вот так…
Её лицо покрыто бордовыми пятнами, грудь тяжело вздымается.
