Несколько секунд отец смотрит себе на руки, затем на меня. Его взгляд, как и его тон, полны непонимания и гнева.
— Что с тобой происходит, Леон?! Я тебя совершенно не узнаю.
— Может быть, потому что не настолько хорошо меня знаешь.
— Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что агрессия и безответственность тебе не свойственны.
— Ты так много говоришь о моей ответственности и почти ничего о том, что сделал он.
Отец звонко ударяет ладонью по столу.
— Потому что не он мой сын, а ты!
Ладони крепко сжимают подлокотники кресла, пульс частит, горячо вибрируя в развороченных костяшках.
— Тогда, может, перестанешь говорить о том, что я сделал неправильно, и попробуешь ненадолго принять мою сторону? Если я так поступил, значит по-другому в тот момент не мог. Если бы Каролину кто-то пытался изнасиловать на твоих глазах? Что бы ты делал? Остановил насильника словом, а потом хватался бы за телефон, чтобы вызвать полицию?
Отец морщится.
— Леон, это…
— Что? Скажешь, что это другое? Потому что Каролина твоя дочь, а Лия — нет?
— Не нужно передёргивать. Я прекрасно отношусь к Лие и её матери…
— Но тем не менее ты первым делом поставил под вопрос возможность того, что её могли изнасиловать. Давай начистоту: ни для кого не секрет, что этот мудак — после вчерашнего я по-другому его назвать не могу — продолжительное время ведёт себя по-скотски. А слепое покровительство его отца вносит в это немалую лепту. Он зарвался, почувствовал полную свою безнаказанность. Вряд ли ты в курсе, но пару месяцев назад он подсыпал Лие наркотик и неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы Каролина мне об этом не сообщила. Ему всё и всегда сходило с рук. В каком-то смысле случившееся вчера стало закономерной расплатой.
— Мне не нравится, что мой сын называет закономерностью жестокое избиение человека, каким бы плохим он ни был, — чеканит отец.
— Порой мне тоже много чего не нравится, пап, но я учусь с этим мириться. Что ты хочешь от меня услышать? Что я сожалею о содеянном? И да, и нет. Я считаю, что он заслужил пару месяцев на больничной койке. Но мне очень жаль, что я настолько утратил над собой контроль и тем самым подставил тебя.
Поджав губы, отец откидывается в кресле.
— Хорошо, что хоть немного осознаёшь последствия содеянного.
Я саркастично усмехаюсь. То, чего я всегда подспудно боялся, развернулось ко мне лицом: потаённый страх разочаровать отца. Недавно это бы меня раздавило, а сейчас… Не знаю, что так сильно на меня повлияло: утренние слова Лии или глубокая эмоциональная разрядка, но где-то внутри надёжно укоренилось знание, что повторись всё заново — по-другому я бы точно не поступил. А если так — то есть ли смысл себя грызть?
— Вчера ты называл меня своей гордостью, а сегодня выражаешь надежду, что я хоть немного осознаю последствия того, что сделал. — Повинуясь импульсу, я поднимаюсь на ноги. — Да я, блядь, порой мечтаю стать идиотом, чтобы понимать чуточку меньше! Каждый день просыпаюсь с ощущением груза на плечах — груза твоих ожиданий. И вчера наконец настал тот день, когда мне удалось ненадолго его скинуть… А что делаешь ты? Всеми силами пытаешься взвалить его на меня снова.
— О каких таких неимоверных ожиданиях ты говоришь, Леон? — тон отца становится снисходительно-наставническим. — Я когда-нибудь заставлял тебя делать что-то против воли?
— Нет, не заставлял. Скорее мастерски внушал, когда сетовал о том, какой раздолбай вышел из Макса, а меня при этом называл своей единственной надеждой и гордостью. С самого детства я только и слышу о том, какой я взрослый, ответственный, надёжный и какой молодец, если не совершаю импульсивных поступков. Как будто удобство и предсказуемость — мои главные достоинства! Разумеется, я сам виноват, что принял это на веру и из года в год пытался соответствовать… А вчера я чуть не убил человека. И это было вопиюще безответственно… Как думаешь, что это обо мне говорит?
Повисает молчание. Негодование во взгляде отца гаснет, ему на смену приходит растерянность.
— Не знаю, — тихо выговаривает он. — Ты мне скажи…
— Я далеко не идеален, и у меня тоже есть тёмные стороны. Как и у всех. И если я продолжу жить как жил раньше, вероятно, придёт день, когда моя тёмная часть снова выйдет из-под контроля. И, возможно, последствия будут ещё более плачевные, чем сейчас.
Снова молчание.
— И как я могу тебе помочь?
Мотнув головой, я с шумом выдыхаю. Впервые мне не так важно, что отец обо мне подумает. Впервые важнее, как чувствую я.
— Не нужно меня отчитывать. Я сам себе самый суровый судья.
— Я тебя понял, — отец говорит тише и участливее, словно осознал масштабы моей внутренней проблемы. — Что ещё?
— Лия. — Я снова смотрю ему в глаза. — Если Морозовы решатся на открытую конфронтацию — она должна быть максимально защищена. Лия не сделала ничего предосудительного — можешь быть уверен.
— А если она захочет написать заявление на Дениса? Ты же понимаешь, что тебе светит встречный иск.
— Значит, нужно будет искать хорошего адвоката. В университете он сейчас персона нон-грата, так что свидетелей против него найдётся немало.
