Отступая назад, мама щупает трясущейся рукой воздух до тех пор, пока беззвучно не оседает на кровать.
— Как тебя унижали в университете?
— По-разному. — Нахмурившись, я смотрю в сторону. — Обзывали, коллективно бойкотировали, пинали рюкзак… гоняли к декану по сфабрикованным обвинениям… Вызывали на совет, где пытались отправить на принудительные сеансы психотерапии. Сейчас уже всё в порядке… Леон за меня заступился. Проблема только в Морозове. Он хотел, чтобы я стала его прислугой…
Поняв, что мама не знает о существовании кастовости в распиаренном вузе, я считаю нужным пояснить:
— Прислугой становятся те, кто попал в университет так же, как я — по случайности, а не из-за того, что подтираются деньгами. В обязанности прислуги входит всяческое угождение хозяину в обмен на возможность спокойно учиться. Секс, как мне объяснили, тоже часть договорённости. После того как я отказала Морозову, находиться в универе стало совсем невыносимо. Тогда меня заступился Леон, и всё наладилось. Но Морозов затаил обиду и на дне рождения Тимура вломился ко мне в номер и стал лапать… Порвал моё бельё и колготки… Я умоляла его остановиться, но он и слышать не хотел. Это было очень страшно. Потом появился Леон и избил его до полусмерти. Так, что его увезли на скорой. Что теперь будет — я не знаю.
Мама смотрит перед собой. Сплетённые пальцы мелко дрожат, как и губы.
— Я и понятия не имела, что… — её шея судорожно дёргается. — Что у тебя всё вот так… Тебе нужно было мне рассказать…
— А ты бы мне поверила?
Накрыв рот ладонью, она всхлипывает и мотает головой.
— Прости меня… Я паршивая мать… Должна была защищать тебя… Поэтому нет доверия… Ещё и ударила… Прости, пожалуйста, прости…
Она выглядит такой раздавленной, маленькой и уставшей, что на глаза наворачивается новая порция слёз. Маму становится жалко.
— Мам, не плачь… — хриплю я, глядя на посеребрённую прядь волос, выбившуюся из пучка. — Сейчас ведь уже всё в порядке…
Плотину прорвало не у меня одной. Сгорбившись, мама плачет. Её хрупкие плечи дёргаются в такт всхлипываниям, сквозь натянувшуюся ткань форменного платья проступают шишечки позвонков.
Повинуясь порыву, я опускаюсь на колени перед ней, ловлю тонкие сухие ладони с голубыми ручейками вен.
— Мам… Не надо, пожалуйста.
Мама обхватывает мои руки в ответ, прижимает ко рту, быстро и часто целует.
— Прости, доченька, прости… Прости меня, если можешь… Ты такая, как мне нужно… Другой дочери мне не надо… Прости меня, прости… Обещаю, с этого дня всё будет по-другому.
Леон
Воздух в кабинете отца непривычно тяжёлый, напоенный сигарным дымом. Сам он стоит у окна, глядя во двор. Даже не поворачиваясь, ему удаётся задать напряжённый тон беседе — необходимый навык для кандидата в мэры.
— Присаживайся.
Я послушно занимаю кресло, гадая, как много отец знает. Вчера я написал только о том, что ночевать буду не дома, и попросил в случае необходимости сказать Инге, что Лия со мной.
— Мне, как ты понимаешь, уже всё известно, — начинает он, наконец обернувшись. — Я, мягко говоря, впечатлён. О чём ты думал, Леон? — его голос понижается до возмущённого шипения. — Ты же мог его убить!
Я стоически встречаю его обвиняющий взгляд. Ещё вчера ночью, после того как эмоции чуть поутихли, я примерно понимал, что меня ждёт. Держать последствия в голове и встретиться с ними лицом к лицу не представляет большой разницы.
— Если бы я в тот момент мог думать, то наверняка нашёл бы возможность остановиться. Но очевидно, что думать я не мог.
— И что же лишило тебя такой опции? — впервые за долгое время я слышу в голосе отца скепсис, словно он не слишком доверяет моим словам.
— Он пытался изнасиловать Лию.
На его лице появляется выражение растерянности и изумления. Если информация до него и дошла, то не в полном объёме, так что можно больше не гадать об её источнике.
— Это Лия тебе сказала? — переспрашивает он после длинной паузы.
— Это я видел собственными глазами, — говорю я чересчур резко и громко, раздражённый тем, что он ставит этот факт под сомнение. — Большая удача, что я успел приехать.
— То есть, когда ты вышел из моего кабинета вчера вечером, ты поехал прямиком туда?
— Да, если это имеет какое-то значение.
— Леон… — тяжело вздохнув, отец подходит к столу и садится в кресло, делая обстановку более понятной и привычной. — Какова бы ни была причина, ты избил сына наших друзей до полусмерти… У Дениса сильное сотрясение, сломана челюсть, нос, трещина на скуле… наложено семь швов. Слава богу, что мозг не повреждён… Ты хотя бы на секунду понимаешь, чем это могло тебе грозить?
Я киваю, отмечая, что, несмотря на состояние аффекта, мысленно предугадал почти все нанесённые Морозову травмы.
— Да, сейчас понимаю. Но вчера я думал лишь о том, что грозило ей.
— Это было безусловно по-джентльменски — вступиться за девушку, но нисколько не умаляет тяжести твоего проступка… Как отец, я не могу не думать, что мой сын может стать фигурантом уголовного дела и тем самым испортить себе жизнь…
