Воздушный, едва уловимый образ Елизаветы попытался запечатлеть в своих работах знаменитый скульптор Павел Трубецкой. В мае 1898 года он трудился над небольшим мраморным изваянием Великой княгини, позировавшей ему два раза в день, и постоянно что-то исправлял или менял. Вдохновлённый красотой модели, Трубецкой одновременно исполнил и живописный портрет Елизаветы, применив технику пастели. «Похожий и талантливо сделанный», — отметила Великая княгиня. Художник изобразил её в профиль, в лёгком голубом платье, обнажающем плечи, и с белой, напоминающей облако накидкой. Свойственный автору импрессионизм позволил передать хотя бы частицу той волшебной ауры, что окружала Елизавету Фёдоровну, того поистине неземного света, который излучал весь её облик.
Она выделялась в любом обществе, в любой обстановке. И запоминалась раз и навсегда. «Я так и вижу её такой... — вспоминал бывший французский посол в России М. Палеолог, — высокой, строгой, со светлыми глубокими и наивными глазами, с нежным ртом, мягкими чертами лица, прямым и тонким носом, с гармоническими и чистыми очертаниями фигуры, с чарующим ритмом походки и движений. В её разговоре угадывался прелестный женский ум — естественный, серьёзный и полный скрытой доброты». Примерно в то же время с уже овдовевшей Елизаветой Фёдоровной познакомился художник М. В. Нестеров. «Великая княгиня, — признается он, — с первых же слов очаровала меня своим прекрасным, ясным лицом, простотой, оживлённостью... Речь Великой княгини была живая, горячая, нередко с юмором. У неё были любимые словечки, одно из них — “мало-помалу” — я слышал часто. Говорила Великая княгиня с английским акцентом и почти свободно. Беседы с Великой княгиней оставляли во мне впечатление большой душевной чистоты, терпимости. Нередко она была в каком-то радостном светлом настроении. Когда она шутила, глаза её искрились, обычно бледное лицо её покрывалось лёгким румянцем».
Елизавета была самой заметной и привлекательной среди первых европейских красавиц. «Наша Великая княгиня была хороша и красива как день! — восхищалась ею Зинаида Юсупова на лондонских праздниках 1897 года в честь «бриллиантового» юбилея королевы Виктории. — Вообще она самая красивая из всех здешних принцесс, и наше сердце радуется». Далёкие от придворных кругов простые европейцы выражали чувства более непосредственно, а порой и необычно. «Однажды в Венеции, — вспоминал брат Елизаветы Фёдоровны, — я видел на рынке, как многие люди побросали свои товары и шли за ней в восхищении».
В Италии произошёл и другой примечательный случай. Как-то раз, гуляя по Флоренции, Сергей и Елизавета повстречали местного крестьянина. Увидев Великую княгиню, прохожий остановился как вкопанный и, не скрывая восторга, воскликнул: «Божья дочь!» «Вот любезный», — заметил про себя Сергей Александрович, явно польщённый таким неожиданным комплиментом жене. Но в бесхитростных словах флорентинца можно найти и нечто большее — с первого взгляда ему, совсем неискушённому человеку, открылась не только внешняя, но и внутренняя, духовная красота Елизаветы, и в самой краткой форме он смог выразить то, на что у других тратились длинные фразы.
Единство внешнего и внутреннего почувствовал в Елизавете и Великий князь Константин Константинович. «Она так женственна; я не налюбуюсь её красотой... — записал он в дневнике. — Под такой прекрасной наружностью непременно должна быть такая же прекрасная душа». Вскоре эта не дававшая ему покоя мысль обернулась знаменитым стихотворением, вышедшим из-под его пера:
