– Да-да, разумеется. – Он распрямился, смущенный своей просьбой. – Насколько я понимаю, ваши начинания в Новом Свете, предпринятые за время моего отсутствия, оказались безуспешными.
– Оба были организованы Рэли, и оба провалились, – сказала я. – Колония в Виргинии не выжила. Его экспедиция по Ориноко в Южной Америке не обнаружила ничего ценного. Он вернулся с пустыми руками. Если не считать нескольких сувениров, в числе которых был весьма обаятельный дикарь и образцы руд. Но они ничего не стоят – выяснилось, что это кошачье золото, обманка.
И лучше бы его походу на Кадис увенчаться успехом, или, клянусь Богом, не видать ему больше моего покровительства!
– Не отступайтесь от Нового Света, – сказал Ди. – Ваше будущее лежит там, не в Европе. К дьяволу Кадис с испанцами, французами и голландцами. Ваше предназначение – править Британской империей, простирающейся по всей Северной Америке. Обратите свой взор на нее, а не на старую усталую Европу.
– Две неудачи меня не ободряют.
– Две неудачи! А в Европе их у вас сколько было?
– Мой дорогой Ди, ваше видение слишком масштабно для нашей реальности. Должна признаться, что я дала добро на два эти начинания именно из-за вашего заманчивого видения. Но кажется, из этого ничего не выходит.
– Терпение! Продолжайте отправлять следопытов. Пусть устанавливают там английские флаги. Дрейк сделал это на западном побережье Америки, а Рэли – на восточном. Пусть их становится больше!
– Мне это не по карману, – произнесла я ровным тоном. – Если Кадисский поход не принесет богатой добычи, он станет для меня последним.
– Никогда. Никогда! Говорю вам, я вижу владычество Британии от побережья до побережья. Я вижу вашу власть, власть императрицы!
– Поскольку я ничего такого не вижу, подозреваю, что ваше внутреннее видение порой замещает собой то, что вы видите в вашем шаре. – Я указала на кристалл. – Давайте накроем его и закончим этот разговор, друг мой.
Чтобы сбежать от зловонного города и реки, я решила перебраться в Виндзор и оставаться там до конца лета. Там Темза сужалась, превращаясь в деревенский ручей, звонкий и живописный. В любом случае Виндзорский замок располагался на достаточном возвышении, в нескольких сотнях футов над землей, так что ни о запахах, ни о шуме мы могли не волноваться. Глядя с высоты на луга и поля, я чувствовала себя капитаном какого-то исполинского боевого корабля. Внизу лентой змеилась река, а повсюду вокруг, на сколько хватало глаз, зеленели живые изгороди, поля и леса. Неподалеку находился тот самый заливной луг Раннимед, на котором упрямые бароны заставили короля Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей. Что ж, я должна смотреть в оба, чтобы меня не заставили подписать отказ от каких-нибудь еще моих королевских прав. Одной Хартии было более чем достаточно.
Я очень любила бывать в Виндзоре в летнее время; зимой там было слишком промозгло и гуляли сквозняки, что неудивительно. Едва ли стоило ждать от чего-то, построенного во времена Вильгельма Завоевателя, уюта и современных удобств. Он выбрал для замка это место из-за его выгодного расположения на утесе, на краю Саксонского леса, чтобы защищать западные подступы к Лондону, как Тауэр защищал восточные.
Подумав об этом, я внезапно осознала, как странно вышло, что могила моего отца находилась в одном месте, а матери – в другом, как будто они охраняли Лондон, защищали его. Моя мать лежала в капелле Святого Петра в Оковах, в Тауэре, тогда как отец – в капелле Святого Георгия, здесь.
Я с тревогой ожидала вестей о кадисской экспедиции. Мирная деревенская жизнь утешала, но не успокаивала меня. Ну когда же они вернутся? Когда мы узнаем?
Сесил-младший являлся ко мне ежедневно, и вдали от городской суеты мы с ним переделали массу дел – из тех, что вечно откладывают на потом как не самые срочные, однако же со временем они накапливаются и начинают душить, точно непокорные лозы. Планы городка Детфорд, который так разросся, что начал наползать на Гринвич. Уточненные списки местных ополчений. Проверка рыночных мер и весов. Ремонт отдельных участков Лондонской стены. Прозаическая сторона работы монарха, которая продолжается, когда мантии и короны сняты, и горе тому правителю, который ею пренебрегает.
Чувствовал ли себя Сесил, один из горстки молодых людей, оставшихся в Англии, обойденным? Он никогда не участвовал в турнирах, не командовал кораблем, не водил в бой войска. Он не пел и не пускался в танцы. Задевало ли это его за живое? В его широко раскрытых зеленых глазах невозможно было прочитать ровным счетом ничего; его учтивая манера держаться ничем не выдавала тоски по несбыточному. И тем не менее я не чувствовала в нем подлинного довольства, скорее, смирение перед ограничениями и решимость добиться выдающихся успехов в тех областях, на которые его физические изъяны не влияли.
