Желая забыть о темном господстве Аякса, я быстрым шагом вышла из королевских апартаментов и двинулась по открытой площадке верхнего двора. Это была самая высокая точка территории замка, и здесь я чувствовала себя ближе всего к небесам, которые сегодня набрякли свинцовыми облаками, предвещавшими неминуемый дождь. Я прошла мимо старой приземистой круглой башни и очутилась перед жемчужиной замка, капеллой Святого Георгия, которая сто лет назад была перестроена по последнему слову тогдашней моды. Мой прадед Эдуард IV хотел во что бы то ни стало быть похоронен здесь. План строительства не поспевал за его бурной жизнью, и умер он прежде, чем капеллу достроили. Однако это не помешало воздвигнуть величественную усыпальницу, а уже после вокруг нее выросло здание.
Я переступила через порог и немного подождала, чтобы глаза привыкли к полумраку. Несмотря на название, капелла была величиной едва ли не с собор – двести пятьдесят футов от входа до задней стены. Дневной свет просачивался сквозь огромное витражное западное окно у меня за спиной и играл на каменном полу рубиновыми, сапфировыми, изумрудными отблесками, превращая его в пестрый гобелен. Запах старого камня и известки, которым был пропитан сырой воздух, окутал меня, точно шаль.
Я медленно двинулась вглубь нефа в направлении отцовской могилы в дальнем конце. По обеим сторонам располагались капеллы, которые сейчас пустовали. Когда-то состоятельные семьи, сделавшие щедрые пожертвования на помин их душ, получали эти помещения в частное пользование, и там за их души денно и нощно возносили молитвы, призванные облегчить им пребывание в чистилище. Эту задачу поручали священнику, который ничем другим больше не занимался. Однако, после того как подобная практика была признана папской ересью, чистилище объявили несуществующим. Теперь душам всех этих людей, лежавших в богатых усыпальницах посреди заброшенных капелл, приходилось полагаться на себя.
Я дошла до хоров, дома ордена Подвязки. Задний ряд деревянных кресел предназначался для кавалеров ордена, и над каждым висели геральдический щит, знамя и меч его хозяина. Когда тот умирал, знамя и меч снимали, а щит оставался, создавая таким образом летопись всех кавалеров, которые сидели в этом кресле начиная с 1390 года.
Если кавалер оказывался недостойным столь высокой чести, над ним производилась церемония разжалования, во время которой его лишали всех знаков ордена. За время моего царствования разжалованы были всего двое. Томас Перси, граф Нортумберленд, который принял участие в мятеже северных графов, единственном пока что восстании против меня. И мой кузен Томас Говард, герцог Норфолк, который попытался жениться на Марии Шотландской, когда та жила пленницей у нас в Англии, чтобы поддержать ее притязания на престол. Церемония разжалования была торжественной. Сначала герольдмейстер ордена в сопровождении герольдов и лорда – носителя черного жезла провозглашали, что провинившийся лишается звания кавалера ордена. Дальше герольд снимал щит, знамя и меч, но не тихо. Все это срывали со стены и бросали на пол, после чего с позором протаскивали по полу капеллы и вышвыривали за порог через западную дверь, а затем через всю территорию замка пинками гнали к реке и скидывали в воду.
Я опустилась в одно из темных резных кресел. На полу чуть дальше в проходе виднелась плита с именем моего отца. Он завещал похоронить его «в хоре, посередине между креслами и высоким алтарем», куда его и принесли в холодный февральский день.
Без малого ровно пятьдесят лет тому назад. Пятьдесят лет без него, и тем не менее он направлял мои мысли каждый день. Как бы мне хотелось поговорить с ним, хотя бы пять минут, обо всех тех решениях, которые мне пришлось сделать о судьбах Англии. Но нет, мне понадобилось бы куда больше времени. Мне понадобилось бы по меньшей мере минут пятнадцать: пять, чтобы рассказать ему обо всем, что произошло после его смерти; еще пять, чтобы кратко обрисовать текущий кризис; и уже после этого, и только после этого, поговорить о том, как быть дальше.
Время! До чего же ты жестоко! Ну почему мы не можем изъять пятнадцать минут из прошлого и приберечь их до настоящего, до тех пор, пока они нам не понадобятся? Пятнадцать минут. Это все, чего я прошу. Так мало. Так недостижимо.
Слухами земля полнилась. Они летели впереди возвращающихся войск, беспрепятственно преодолевая все границы, все горы, ущелья и напрямую достигая наших ушей. Молва утверждала, что мы одержали головокружительную победу при Кадисе. Город был наш; мы захватили и его, и испанский флот. А мой сын стал героем этого похода – он первым прорвался за стены Кадиса. Ни чего-либо, кроме этих безумных очертаний, ни какую добычу мы взяли, в слухах не говорилось.
Должно быть, немалую. Кадис был городом богатым, и поживиться там наверняка нашлось чем, даже если в гавани не стояли корабли с сокровищами из Америки. По слухам, на рейде ожидали разграбления с полсотни кораблей.
