Я склонилась над ней и разгладила бумагу, чтобы удостовериться, что я ничего не путаю. Да, именно так в ней и говорилось. Выходит, они имели в виду Ричарда, графа Кембриджа, казненного за измену по приказу Генриха V, – прямого предка Роберта Деверё в седьмом колене.
Я знала родословные всех и каждого. Мы, Тюдоры, заучивали их едва ли не раньше, чем буквы, ибо они управляли нашими жизнями. Роберт Деверё числил своими предками Эдуарда I и Эдуарда II. Королевской крови в нем было хорошо если чайная ложка, однако она накладывала особый отпечаток на все, что бы он ни делал. В моих жилах текла кровь Йорков и Ланкастеров; в его же почти исключительно Йорков. Ни войны роз, ни давние-давние предки до сих пор не были забыты. Во время царствования моего отца были казнены многие из тех, в чьих жилах было побольше королевской крови, чем у Роберта Деверё, так что в конце концов не осталось никого, кто мог бы оспорить право Тюдоров на престол. Однако всегда находились и иные потомки, и дальние родственники, которые помнили о своем родстве. И это делало Эссекса опасным.
А теперь он не показывался на глаза, побуждая меня и дальше игнорировать его, пока он раздувал слухи и играл на людских чаяниях.
Я не стану ни призывать его к себе, ни сама к нему не поеду.
– Поиграл со мной – и хватит, теперь я буду с ним играть! – воскликнула я вслух. – Я сокрушу его гордыню, как мы сокрушаем опасные дома!
Я развернула очередной выцветший листок. «Вспомните Ричарда II, милорд. Посмотрите, как он сделал то, что должно. В театре, сейчас».
Ричард II. В театре. Где-то идет пьеса о свержении этого недалекого короля? Нужно разобраться. Кто ее поставил? И с какой целью?
Я радовалась Пасхе как долгожданному окончанию затянувшейся зимы с ее тревогами и заботами. И она не подвела меня. Она никогда не подводила, год за годом давая надежду на то, что все будет хорошо. Солнечный свет лился сквозь окна Королевской капеллы, омывая бело-золотое облачение архиепископа Уитгифта ослепительным небесным сиянием. На алтаре белели прекрасные и хрупкие лилии, символ чистоты в нашем несовершенном мире.
До чего же нескончаемой и мрачной была эта зима! Каждый короткий день тянулся дольше летнего, ибо, когда на душе скребут кошки, час идет за десять. Политическая агитация, затеянная моим сыном, занимала меня, словно плачущий младенец, который требует внимания. Сколько бы лет ни было матери и ребенку, и потребность, и ответ на нее не изменяются ни с той, ни с другой стороны.
Он всю зиму жил уединенно, не показываясь при дворе. Двор, надо сказать, по нему не скучал; он никогда не пользовался там особенной популярностью. Они все ему завидовали. Королева до сих пор гневалась, вымещая на нем недовольство провалом – как она это видела – Кадисского похода. Народ же, напротив, восхищался беспримерной дерзостью этой миссии, да и король Филипп определенно был в бешенстве. Дух самого Дрейка наверняка рукоплескал смелости этого предприятия. Одна только королева держалась холодно, озабоченная исключительно пропавшими трофеями, а не славой, которую принес удар в самое сердце врага.
Поскольку королева отказывалась считать поход успешным, следующий логичный шаг – еще одно нападение на другую испанскую цель – не пользовался особенной поддержкой, по крайней мере в открытую. Тайный совет раскололся на тех, кто полагал, что военная политика Англии должна быть агрессивной, и сторонников оборонительной стратегии. Как и во всех других областях, Роберт и Сесилы придерживались противоположных взглядов. Королева была сторонницей позиции Сесилов, однако мы полагали, что ее возможно переубедить.
– Но если ты так и будешь прятаться, ничего не получится, – сказала я Роберту. – Как лидер партии войны, ты должен находиться в непосредственной близости от ее ушей.
Однако он упрямо гнул свою линию. Жене и детям, впрочем, его отсутствие при дворе, похоже, шло на пользу. Фрэнсис, неизменно тихая и уступчивая, оставалась все такой же невзрачной и незаметной. При взгляде на нее вспоминались слова апостола Павла о любви: «Любовь долго терпит, любовь все переносит». Наверное, в глазах такого мужчины, как мой сын, эти качества в жене были совершенно необходимы.
Она была хорошей матерью. Лучшей, чем я, и я восхищалась ею за это. Ее старшей дочери Элизабет сравнялось одиннадцать, и она унаследовала от отца Филипа Сидни удлиненное лицо и изящные руки, но не красоту; их с Робертом сыну, малышу Робу, минуло шесть. Он был мечтательным ребенком и предпочитал играть дома даже в солнечную погоду. Ездить верхом он не любил, но принуждал себя делать это, что свидетельствовало о его смелости, хотя и не о его сноровке.
До сих пор Роберт, казалось, был к ним равнодушен, однако за эти месяцы они завоевали его привязанность, и он проводил с ними много времени. Дети – бальзам на уязвленную гордость, они мерят другим мерилом, нежели весь мир. Под их восхищенными взглядами Роберт стал спокойнее.
